Обольститель и куртизанка

— Хочу, — упрямо возразила куртизанка.

Эрит увидел мрачную решимость в жесткой линии ее подбородка и в гневно сверкающих глазах. Взгляд этих глаз задержался на самой уязвимой части его тела, и Эрит понял, что взбешенную женщину пора утихомирить, если он не хочет петь сопрано в «Ковент-Гардене».

— О нет, ты это не всерьез, — пробормотал он. Как ни была она сильна, ему не составило труда ее побороть. В одну секунду он сжал руки куртизанки и повалил ее на кровать, придавив своим весом извивающееся тело.

— Отпусти меня, мерзкая жаба. — Она попыталась пнуть его коленом между ног, и Эриту едва удалось избежать смертельного удара. Нагое тело Оливии было грациозным и гибким, как у кобры. И таким же скользким. Скрытую в нем пружинящую силу Эрит находил безумно возбуждающей. Бунтарка забилась в его руках, и по телу графа прошла жаркая волна желания.

Господи, Оливия была права, назвав его мерзкой жабой. Разъяренная фурия желала его убить, а он хотел лишь одного — овладеть ею.

Эрит прижал Оливию к кровати, заведя ее руки над головой. Она оказалась совершенно беспомощной и беззащитной. Если бы у Эрита хватило низости воспользоваться преимуществом своего положения, она не сумела бы дать ему отпор. Оливия отчаянно вырывалась, ее обнаженные ноги скользили вдоль бедер Эрита, а ему стоило огромных усилий не обращать на это внимания.

Граф едва мог поверить, что только что лежал обессиленный после близости с женщиной. Его снова терзало желание обладать ею.

Сжимать ее в объятиях и понимать, что близость невозможна, было жестокой мукой. Агонией. Эрит закрыл глаза и воззвал к Господу, моля послать ему сил. Все кончится тем, что Оливия его убьет: он умрет от неутоленного желания или от ее увесистых тумаков. Неудивительно, что она разъярилась.

— Мне очень жаль, что все так далеко зашло…

— Знаю, мерзавец, — огрызнулась Оливия, с трудом переводя дыхание. Утомленная борьбой, она ненадолго затихла, но Эрит не обольщался, что она сдалась. — Больше тебе жалеть не придется.

— Тебе не понравилось, я понимаю.

— Как и тебе. Ведь ты сказал: «Провались все к дьяволу». Весьма красноречивый отзыв. — Голос Оливии надломился: — Как ты посмел сказать такое, когда мы только что были одним целым? Как ты мог?

Догадка пронзила Эрита, словно пуля, выпущенная из ружья. С пониманием пришло горькое сожаление.

Господи, надо же быть таким болваном! Боже, ему нет прощения! Он дважды больно ранил Оливию. Сначала своим чудовищным эгоизмом, а потом — еще страшнее — бесчувственностью. К несчастью, она неправильно поняла его, и теперь едва ли можно было это исправить.

— Я не сумел доставить тебе удовольствие, — подавленно пробормотал он. Его гордость восставала против унизительной правды.

— Да, но я хотела доставить его тебе.