Курсант. На Берлин

Только если ситуация совсем выйдет из-под контроля. Но по головке все равно не погладят.

Я охренел повторно, чуть не выронив полковника.

Наверное, мое удивление было слишком велико и отключило мне мозг. Потому что спросил я, конечно, полную глупость.

— Ваша, ваша… — Хмыкнула хозяйка борделя.

Мы, наконец, дотащили Куусари до самого темного угла и аккуратно уложили его на землю.

— Так… — Мадам Жульет одернула платье, поправила пальто, отряхнула руки. — Он не видел, кто его ударил, и ничего не знает. Про меня, имею в виду. Это очень хорошо. А ты прямо сейчас дуй в гостиницу и от Эско Риекки не отходи ни на шаг. Понял? До отьезда в Берлин он — твой лучший друг. Иначе эти придурки еще какой-нибудь гениальный план придумают. Я слышала, что полковник тебе плёл. Пошла за ним сразу, как только он выскочил вслед за тобой.

— Но… — Я хотел было спросить, откуда мадам Жульет знает обо мне.

Шипко ведь утверждал, для всех Алексей Реутов, а теперь уже Витцке, будет предателем. Однако вовремя заткнулся. А потом невольно, усмехнулся, представив себе довольное лицо Панасыча. Оно бы сейчас точно было довольным.

Ну конечно, он не мог не подстраховаться. Тем более, чекист говорил же, к примеру, про Чехову. Актрису достанут поклонники так, что она сменит несколько гостиниц и к нужному дню окажется там, где буду я. Ясен хрен, этих поклонников кто-то должен был организованно натравить на Ольгу. А кто подойдет на подобную роль лучше хозяйки борделя? В ее заведении ежедневно бывает бо́льшая часть Хельсинки. Да и вообще. Прикрытие, конечно, — огонь.

— Все. Давай. Шуруй. — Повторила блондинка. — Пока еще чего-нибудь не случилось.

Я шагнул к ней, а потом искренне, от души, обнял, шепнув на ухо:

— Спасибо. В моей жизни ты первая женщина, которая готова убить ради меня. Буквально.

Мадам Жульет тихо засмеялась, но тут же оттолкнула меня в сторону. Это был уже конкретный намек, пора валить.

Москва, Лубянка, март 1939 года

Подвалы Лубянки… Звучит устрашающе, выглядит, на самом деле, вполне обычно. Хотя, надо признать, видеть этим стенам приходилось многое.

Но именно сейчас, в темной, плохо освещённой камере находились двое. И они совсем не были похожи на несчастных, ожидающих смерти узников.

Первый — взрослый мужчина, лет сорока с копейками, с усталым лицом, одетый в форму НКВД, устроился на табурете. Второй — молодой чернявый пацан с темными глазами и достаточно выразительными чертами смазливой физиономии, сложив ноги по-турецки, сидел на нарах.

— Значит так, Либерман, запоминай все, что говорю. Полное имя, данное при рождении, звучит как Эмма Йоханна Хенни Зоннеманн. Но обычно зовут ее Эмми. К этой особе ты отправишься сразу, как только попадёшь в Берлин.