Курица в полете

Открыла створку и вдохнула дивный, совсем не городской воздух. Хорошо, что тут мебель не ампирная, с облегчением подумала она.

Можно спокойно жить. На тумбочке, роль которой выполнял круглый низкий столик, накрытый сине-сизой, в цвет комодика, скатертью, стояла лампа, бутылка минеральной воды, стакан и лежала небольшая шоколадка. Как в гостинице, усмехнулась Элла. И полезла в сумку за подарками.

Она слышала, что внизу мать возится с посудой.

И, подхватив торт, икру и пакет с купленным накануне отъезда оренбургским платком, побежала вниз:

— Мама, вот тут для тебя…

— Что это? Икра? Боже мой, Элка, спасибо тебе.

— А это оренбургский платок, я не знаю… Он проходит в кольцо, как положено.., ты попробуй, попробуй!

Мать сняла с пальца кольцо с крупной розовой жемчужиной и продернула сквозь него платок.

— С ума сойти! Прелесть, мои приятельницы будут потрясены!

— А вот это, мама, «Наполеон», твой любимый!

— «Наполеон»? Ты помнишь, что я любила «Наполеон»?

— Конечно, помню, но, даже если б не помнила, бабушка всякий раз, как его пекла, говорила:

«Любимый торт твоей беспутной матери!»

— Она часто говорила обо мне плохо?

— Да нет, не очень. По-моему, она даже одобряла тебя за то, что ты ушла от папы… Говорила, что курица взлетела… Но когда ты перестала появляться…

— Да, я понимаю! Ладно, пока не будем о грустном, спасибо тебе за подарки, они поистине прекрасны, Но икру я спрячу до Рождества! А вот торт…

— Торт до Рождества не спрячешь! — засмеялась Элла.

— Видишь ли, я, к сожалению, склонна к полноте, мне приходится во всем себе отказывать, чтобы держать форму. Но я попробую непременно, а потом что-нибудь придумаю… О, я знаю! Я отнесу его…

— Да ты сначала попробуй, — засмеялась Элла. — У меня у самой слюнки текли, пока я его делала!

Они сидели в саду за большим деревянным столом, где на изящных тарелочках лежали весьма изящные кусочки копченой ветчины, сыр камамбер и фрукты. И, разумеется, стоял Эллин «Наполеон».

— Мама, а у тебя есть хлеб? — не без робости осведомилась Элла, которая не поела в самолете и сейчас была очень голодна.

— Хлеб? Ах, прости, я не держу в доме хлеба. Тебе, кстати, тоже следовало бы воздерживаться.

Элле стало тоскливо. Она смотрела на красивый дом, увитый виноградом, и подумала: «Весь увитый зеленью, абсолютно весь, домик невезения…» — а дальше не придумывалось, вероятно с голодухи. Она подцепила вилочкой совершенно прозрачный кусочек ветчины и отправила в рот.

С хлебом прохиляло бы, а так слишком копченый вкус… А есть без хлеба камамбер она и вовсе не могла. Пришлось съесть хороший кусок собственного торта.

— А ты так и не попробуешь? — спросила Элла у матери.

— Разумеется, попробую.

Она отрезала себе кусочек поистине символический.