Куплю тебя за миллион

Вот они втроем, воркуют…

Один уходит. Но второй остается рядом с моей Мари, как приклеенный.

Факт в том, что Мари сбежала.

Я всем сердцем хотел верить, что спонтанное решение моя взбалмошная Анна-Мария приняла после того, как отец объявил о помолвке.

Но факты говорят обратное.

Я восстановил все по секундам, перепровел сотни раз, каждый раз мечтая ошибиться, жаждая получить озарение, понять, что я проебал важный момент или растолковал что-то неверно.

Но факт в том, один из близнецов потащил мою Мари в кусты до того, как папаша заявил о моем будущем браке с Большаковой.

Камера засняла парочку со спины. Близнец наклонился к губами Марианны. Для поцелуя. Не очень хороший обзор, другого на том участке нет, но и этого хватает!

Мари его не оттолкнула. Дала себя поцеловать. Пусть украдкой, но все же…

Марианна изменила мне с другим.

Потом папаша объявляет о моей помолвке, Мари прячется за спину фон Бергера.

От меня скрывается, гадина брехливая.

Снова шушукаются, короткий, жадный…

Прячется и убегает.

Марианна сбежала с фон Бергером под ручку!

Работала с фон Бергером на удивление слаженно.

Еще бы знать, с каким из близнецов она убежала в закат, чтобы взорвать его к чертям!

Разрезать мудака на кусочки, заставить истекать кровью и молить о пощаде, продлить как можно дольше его мучения, не дать подыхать мрази и наслаждаться каждым криком агонии того, кто посмел украсть мое.

Он же украл. Заставил.

Еще раз пересматриваю пленку.

Ищу признаки того, что Марианну похитили.

Но выводы делаю совсем неутешительные.

Никто не похищал Марианну.

— Надымил. Топор вешать можно! — каркает отец.

Я выбрасываю руку с пистолетом в его сторону.

— Не подходи ко мне со спины!

— Открою окна, здесь дышать нечем…

Отец прихрамывает до окон, распахивая их настежь. Сизый дым вытягивает клубами наружу, вот бы и мою тоску, которую не выгрызть, вытянуло точно так же.

Я снова смотрю на видео, составленное из кусочков.

Мари сбегает с другим. Мой персональный ад, повторяющийся снова и снова.

Эмоции буйствуют внутри лютым ураганом, кромсающим на кровавые ошметки.

Думал, что там давно пустота, но от пустоты не бывает больно дышать.

Чувствую себя нездоровым, смертельно больным. Мой устоявшийся мир хладнокровного циника ничем нельзя было поколебать. Но Марианне удалось это сделать.

Что-то ломается, рушится до основания.

Перед глазами темнеет. Воздух кажется ядом, с трудом протискивается в легкие.

Пытаюсь вырвать с мясом картинки, выжженные на сетчатке: моя девочка в объятиях другого, дает ему себя обнимать, трогать.

Она — другая с ним, я со стороны ее совсем не узнаю.

Случайно ловлю отражение в окне и с трудом узнаю в том постаревшем, нахмурившимся мужике — себя. Мне как будто лет двадцать сверху присыпали.