Ты меня (не) купишь

Удобно положив голову на его плечо, я закрываю глаза и выдыхаю. Я будто опору обрела, надежду не умереть от скуки, хоть меня и пугает мысль, что я жажду быть женщиной Романа Чеха.

Он вносит меня в дом, поднимается по лестнице и толкает дверь в спальню. Его спальню. Это очевидно, ведь она пропитана его узнаваемым парфюмом. Я больше не встречала мужчин с таким запахом. Не удивлюсь, если у Чеховского даже гель для душа уникальный, сделанный на заказ только для него.

Здесь он ставит меня на ноги, но продолжает держать в объятиях. Я стушевываюсь. Не знаю, хочу ли обратно к нему на руки, или бежать отсюда без оглядки. Где-то внутри меня беснуется давно завядшая тигрица. А разум напоминает об опасности.

– Ты как? – хитро спрашивает Чеховской, заглядывая в мое лицо, которое я не знаю, куда девать от стыда. Даже не верится, что я позволила ему такие пошлости! Совсем умом тронулась, что ли?!

– Не отказалась бы от душа, – бормочу и ловлю его расчетливую улыбку. – В одиночестве, – уточняю, гася искры в глазах Чеховского. Пусть не думает, что купил меня роскошью своего дома, несчастными племянниками, откровенным разговором, поцелуями и разного рода контактами. – Ты обещал не трогать меня.

Отрезвление стирает с его лица улыбку. Его собственный принцип сыграл против него.

– Душевая за твоей спиной, – отвечает он. – Там же халат, полотенце, тапочки.

– Могу я попросить еще гель для душа Лучианы?

– Не нравится мой, импортный?

– Роман Алексеевич, я замужем, – напоминаю я нам обоим. – С обонянием у моего мужа все в порядке.

– То есть ты не собираешься рассказывать ему о нас?

– О нас? – переспрашиваю я. – А «мы» уже есть? Нащупав мою слабую точку, вы не подчините меня себе всецело. Более того – использовать этот метод давления, как минимум, жестоко. Вы же не подросток. Пора бы повзрослеть.

– Ты удалила свое сообщение. О каком взрослении ты говоришь? Ты не чувствуешь, что ли, как нас на двенадцать лет назад откинуло?

– Это временное помутнение. Я отличаюсь от остальных ваших женщин, вы взяли меня своими детьми. Но мы проснемся. Наступит утро. И что тогда? Я приемся вам своей правильностью, дотошностью, скованностью. Вы не сможете оправдаться в моих глазах своими нынешними достижениями. Мы разные, Роман Алексеевич. Вы не видите?

Он делает шаг вперед, вынуждая меня замереть, кончиком носа ведет по моей щеке к виску, спускается к уху и шепчет:

– Ты уже крылья подпалила, Бабочка. Ты без моего запаха жить не сможешь.

У меня горло перехватывает от его угрожающего предупреждения. Слова так и застревают где-то на полпути. Он же меня как открытую книгу читает!

– Осторожно там, – улыбается он, отступая. – В слив не утеки, расплавленная моя.