Купеческая дочь замуж не желает

Еще и обворованная. Скорее всего, кошелек вылетел, когда она полезла под телегу. Вернуть деньги хозяйке никто не решился. Стеснялись, наверное.

Кое-как слегка почистившись на постоялом дворе, двинулись домой. Украденная рыба, которую пацан потерял в пылу борьбы, тоже исчезла. Так что сплошные убытки.

— Пацана-то, зачем привезли? — стараясь остаться серьезной, или хотя бы вслух не хохотать, спросила я у взрослых.

— Так куда его девать? Посмотрите сами, лэрина!

Посмотрела на воришку внимательнее. Пацан как пацан, явный недокормыш, даже под слоем грязи видно, что бледноват, недоедает. Рубаха, хоть и грязная после драки и в заплатках, но не рваная, лохмы светлые, отросшие, но не слишком давно запущенные. То есть, не так давно ребенок был домашним. Что же такого с ним произошло, что пошел на воровство?

— Тебе как зовут? — нарушила я молчаливое разглядывание здешнего Гавроша.

Пацан молча передёрнул плечами, гордо задрал подбородок, демонстрируя нам свою независимость.

— Ты не фыркай тут, спрашивают — отвечай, пока тебя в мэрию не сдали. А там, знаешь, что с ворами делают? В тюрьму отправят! — припугнул пацана Тарин.

— Пусть в тюрьму, поди не хуже этого приюта! Минька я — неохотно ответил мальчишка.

О как! Интересно!

— Минька, а воровал зачем? Если есть хотел, так подошёл бы и попросил. Дядька вот этот не вредный, поди дал бы кусок хлеба с чем — нибудь вкусным — я кивнула на Димара.

Пацан сглотнул слюну, голодный всё — таки, независимо цыкнул зубом, но плюнуть на пол не решился.

— Да не нужна мне ваша еда! Я рыбу продал бы кому, пацаны говорили, она шибко дорогая, отдал бы деньги, тогда бы меня в приюте не колотили бы, наверное… — тихо совсем закончил пацан."

"— Поправь меня, если я ошибаюсь. Значит, тебя зовут Минька, ты сейчас живёшь в приюте, рыбу ты украл, чтобы продать и тогда тебя не будут бить другие мальчики в приюте. Я правильно говорю? — вспомнила я свое педагогическое прошлое.

— А как ты попал в приют? И давно? Что случилось с твоими родными?

Минька немного помолчал, потом неохотно начал говорить:

— В приюте я пять месяцев, когда мать померла, а отца я и не знаю. Кому я нужен? Вот соседи и привезли в приют. Только там бьют все время и еду отбирают! У меня даже рубашку, что мама шила и сапоги, почти новые, отобрали!

В голосе у мальчишки уже слышны были близкие слезы, но он крепился.

— А девчонку я вашу не бил! Она сама, как кошка дурная, в меня вцепилась и волосья драла. И по грязи катала! И кошелек ейный я не брал!! Сама потеряла или украл кто. И синяк я ей не ставил, это она об телегу треснулась!

Так, все, прекращаем допрос, сейчас у мальчишки начнется неконтролируемая истерика, вон руки трясутся.