Кукушка

Если он хочет поговорить — это добрый знак, — убеждал меня Сеничкин, глядя куда-то в окно. Его спина была прямой, как палка, на широких плечах в ярком свете, льющемся из окна, сверкали погоны.

— Все же они хотели видеть тебя.

— Ты ведь понимаешь, что это привлечет к моей персоне массу ненужного внимания. Мы уже обсуждали это, — чуть поморщился Сеничкин.

— Да. Я помню.

— Ты справишься. Иначе бы не посылал.

— Ты посылаешь меня, потому что больше некого.

— Неправда. Ты — профессионал, который вел это дело. Они не стали бы разговаривать ни с кем другим. К тому же… у тебя по графику отпуск. Никто не додумается, что ты летишь в Д… вовсе не для того, чтобы пройтись по местным борделям.

Я криво улыбнулся и, сложив документы в сейф, убедился, что тот надежно заперт.

— Я бы хотел взять Марту с собой.

— А вот это нам точно не надо.

— Да знаю я… Просто… она влюбилась в витражи. Ты ведь сам видел, как она носится с этими стекляшками, перебирает их целый день. А в Д… полным-полно старинных соборов, витражи которых ей могли бы понравиться.

Сеничкин кивнул и снова уставился в окно. Я даже не брался гадать, о чем он думает, поэтому мои мысли вернулись к необычному хобби Марты, которая увлеклась поделками из стекла. Все свободное время теперь она посвящала изучению витражного искусства, перелопачивала специализированные сайты, просматривала каталоги. А когда позволяла погода, Марта надевала парик, огромные очки и часами бродила с коляской по старому городу в поисках вдохновения. Меня порядком волновали такие вылазки Марты, но я не мог их ей запретить. После этих прогулок моя женщина выглядела по-настоящему счастливой и воодушевленной.

Неожиданно в мои мысли ворвался сиплый, будто натужный голос дядьки. И то, что он спросил, заставило мое сердце сжаться от боли:

— Ты счастлив, Максим? Эта женщина… она сделала тебя счастливым?"

"— Она позволила мне быть собой. Да… я счастлив, как никогда. Возможно, впервые в жизни.

Сеничкин оглянулся. Так, что его гладковыбритый подбородок коснулся плашки погон.

— Хорошо…

— А ты? Позволишь ли ты себе… счастье?

Нерв на дядькиной щеке дернулся, что означало только лишь то, что он позволяет мне видеть свои эмоции. В любом другом случае — тело бы его ни за что не предало. Вымуштрованное… Всегда под контролем. Чуть помедлив, он отрицательно качнул головой:

— Уже слишком поздно что-то менять.

Я не стал с ним спорить, хотя в душе не мог согласиться. Однако это была слишком болезненная тема, и, что бы я ни сказал, мои слова вряд ли бы нашли оклик в его душе. Пока он сам не будет готов. Пока плоть не возьмет верх…

Из конторы мы уходили разными путями. Здесь никто не знал, что мы с Сеничкиным родственники. Только Лейла, которой обычно осторожный дядька доверял.