Кукла моего отца (СИ)

Не имея представления, как себя вести, чем ей помочь.

Мне хотелось коснуться её, утешить. Обнять. Но я лишь протянул руку и провёл по её щеке большим пальцем, стирая слёзы. И несмотря на то, что в помещении было очень жарко, Теа било в ознобе.

Она поймала мою руку, когда я уже хотел её убрать, и сжала запястье.

– Согрей меня, – сорвалось с искусанных губ. Дважды просить меня нужды не было.

Я ринулся к ней, желая утолить свой голод и забрать её страдания и страх. Губы девушки оказались солёными от пролитых слёз, и я слизывал эти влажные капли с уголка рта, ресниц, порозовевших щёк, забирая её боль. Сейчас мне стало безразлично, кто она. Насколько корыстны, меркантильны были её цели, когда она брала фамилию Сандерс. Оставалось только забыться, не думать, только чувствовать и ощущать. Её.

Здесь и сейчас вся ненужная мишура отпала, и она показала себя настоящей. Хрупкой, ранимой и трогательной до трепета в сердце, которое, я считал, не способно на подобные чувства. И мне нестерпимо хотелось обладать ей целиком и полностью. Безраздельно.

– Можно? – спрашиваю, берясь за рубашку, что была завязана на животе, после того как большая часть пуговиц осталась валяться в Бронксе. И получив нерешительный кивок, я медленно избавляю её от совершенно ненужной детали гардероба.

Под простой рубашкой красивый кружевной бюстгальтер. От капелек воды он уже полностью промок, и мне хорошо были видны тёмные ареолы сосков. Едва ли отдавая отчёт своим движениям, я провёл пальцами по кружевной ткани, сотканной в виде причудливого цветка, очерчивая ареолу. Теа дёрнулась, точно сквозь неё прошёл разряд тока. И там, в её взгляде, желание затапливало пустоту. Вытесняя мучавший её страх.

Губы смыкаются на напряжённом соске, прикрытом тончайшей тканью. Обвожу языком орнамент розы на белье, ощущая переплетение нитей и горячую, едва ли не пылающую кожу мачехи. Прикусываю и тяну, слыша болезненный стон, и чувствую её пальцы, зарывающиеся в мои отросшие волосы.

Всё жду, когда она попросит прекратить. Оттолкнёт и напомнит мне, что всё это неправильно. Что мы связаны обетами, совестью и честью. Но Теа молчит, а я сожгу свою душу из-за болезненного желания позднее. Завтра буду корить себя за то, что посягнул на чужую женщину. Недоступную.

И вновь целую её губы, терзаю их, как терзают меня непрошеные думы, возникшие не к месту. Она нежная, сладкая и сочная, как дикая земляника. Неужели мой папаша мог так же её касаться, оскверняя её кожу своими прикосновениями?

– Йен, ты делаешь мне больно, – задыхаясь, останавливает она меня, и, лишь услышав её голос, я понимаю, что забылся.

Ткань бюстгальтера, затрещав, пошла по швам – это мои руки разорвали бельё и выбросили ненужную тряпку.