Кубанский огонь

 – Может, хотя бы укрытие его нашли?

– Нашли, – кивнул Пришельцев. – А правда, что вы видели атамана самолично?

– Да, когда он в меня целил. Едва успел на пол броситься, левая рука до сих пор плохо двигается – неудачно упал.

– Эх! Не вовремя мы уехали! Еще два тертых человека – тогда бы Варивода точно не сбежал.

– Александр Петрович, давайте про вашу поездку. Что удалось, есть ли подсказки? И отчего у Степана Матвеевича на скуле синяк?

Все дружно покосились на Коржа. Городовой сыскного отделения Иван Кутья поскреб пальцем желтое пятно на щеке надзирателя и одобрительно сообщил:

– Хорошо врезали.

Пришельцев, вместо того чтобы начать доклад, стал ругаться:

– Чертово место, вот что хошь с ним делай!

– Это вы про Романовский хутор?

– Да. Шибенник на шибеннике. Железка все портит.

– Александр Петрович, при чем тут железка? Начинайте уже.

– Слушаюсь.

Пришельцев стал рассказывать о поисках. Железная дорога, пройдя через маленький поселок, сделала из него крупный населенный пункт. В Романовском проживало двадцать шесть тысяч жителей! Не во всяком уездном городе столько найдешь. Триста с лишним торговых заведений и почти сорок заводов, паровозное и вагонное депо, клуб, железнодорожное училище. Отделения двух банков. И всем этим заправляет хуторское правление. Есть полицейский пристав и пять городовых. Понятно, надзора никакого, и в поселке творится черт знает что… Хутор официально считается частью казачьей станицы Кавказской, но казаков в нем нет, только иногородние. Это обстоятельство и послужило причиной того, что Корж получил фингал.

На этих словах слушатели оживились. Степан Матвеевич, почувствовав себя героем дня, перехватил рассказ:"

"– Вот-вот. Сейчас кишки порвете со смеху! Как приехали, послал меня Александр Петрович в пивную «Табачок» на Ивановскую улицу. Самое, говорит, бандитское место. Сходи и разнюхай, не пахнет ли там Прокопием Шкуропатом. Не мне, говорит, тебя учить. Я и пошел. Сунул в один карман смит, в другой вессон, а за голяшку нож. Надел черкеску с газырями польского серебра и штаны со светло-синим лампасом, будто бы я из терских казаков. Три пятерки денег у меня было, одна своя и две казенных. И заперся в «Табачок». Как вошел – в глазах зарябило. Человек тридцать там всякой дряни, рожи она другой страшнее, и все, матери вашей черт, в железнодорожных шинелях! Один я в газырях… Тут понятно мне стало, что надо менять легенду, пока не дали дуксы[68].

Разбил я бивак у стойки, говорю: милости просим копеек на восемь. Араки, и закусить. Стою, прихлебываю, жду, что дальше будет. Подошел сперва ко мне самый мелкий заморух, по плечо примерно росточком. В каждом шланбое есть такой, он драку начинает… И говорит: казак, а казак! Дай мне в морду Христа ради. Куда деваться? Не дашь – самому отвесят.