Крысиные гонки

ись к монитору. И пусть. Он сознавал — ему нечего дать ей. Но — придёт, придёт время, когда он станет Артистом, и не просто актёром в довольно среднем театре — а именно Артистом, Повелителем, Героем!.. В жизни Героем, чёрт побери, В ЖИЗНИ! Никому не признаваясь, в глубине души он мечтал быть тем, чьи образы были описаны в великих пьесах: Королём Лир, Макбетом, да тем же Гамлетом или …, чувствовать, а не изображать большие душевные движения, переживать сжигающие страсти, вершить большие дела! Повелевать не юнитами в мониторе компьютера, а живыми людьми; как подобает властелину вершить их судьбы… Почему нет?.. Он читал про такое. Та же Гражданская Война, Мамонт Дальский… Троцкий. Почему нет?

Он докурил, раздавил окурок в блюдечке под давно неполиваемым вялым цветком, где уже лежала кучка вонючих окурков, и покосился на компьютер. Чувство обиды за столь бесславный проигрыш было ещё сильно; хотя дрожь в руках понемногу уже проходила, и перестало пылать подожжённое выбросом адреналина лицо. Ещё, что ли, сыграть? Помедлил. Так и не получается пробиться выше девятнадцатого левела; только-только, казалось бы, подходил к двадцатому, — и тут, как назло, попадались один за другим сильные, ловкие противники, и не помогал опыт, не помогала продуманная тактика, знакомые до мельчайших деталей карты… И он сливал, сливал раз за разом, — и читал «комментарии» от оппонентов: «нуб! нубяра! Как ты до 19-го левела-то добрался, ты же играть не умеешь!» и прочую обидную чушь. Он прекрасно понимал, что пишут это такие же как он неудачники, осатаневшие от игры геймеры, никчёмные в Большом Мире; пишут, реализуя своё чувство неполноценнсти, стремясь заместить его чувством превосходства над «поверженным врагом», но тем не менее это было очень обидно, и самооценка, только-только поднявшаяся после нескольких побед, опять падала, стукаясь о пыльный плинтус.

Особенно бесил, просто до дрожи, один из оппонентов — с труднопроизносимым ником Архант; однажды он изменил своему правилу не отвечать на обзывательства и написал, быстро и с ошибками набивая слова оскорбления ему, пока тот добивал его базу, успевая ещё и печатать язвительные комментарии. «Сука, тварь, ублюдок, я бы перекусил тебе горло, мразь, если бы мог до тебя дотянуться, и я загрызу тебя, гадина, обязательно когда-нибудь загрызу, сволочь, тварь» — он успел напечатать это, как последний плевок в лицо палачу от казнимого, — и вдруг лязгание и грохот в наушниках стихли, — он увидел, что тот оттянул свои войска с его базы, а снести-то оставалось всего ничего до полного выигрыша, — но, конечно же, оттянул не для того, чтобы дать шанс — тут никакого шанса быть уже не могло, — а для того чтобы поиздеваться над уже поверженным врагом.