Крым наш!

Но она смогла сдержать себя и продолжила:

— Итак, с каким предложением вы прибыли ко мне?

Артемий Петрович не сразу ответил. Он удобнее сел в кресле, не переставая размышлять. То, что сейчас должно прозвучать, тянет даже не на банальное отрубание головы. Это — четвертование или же посадка на кол.

Но обстоятельства складывались таким образом, что нужно для будущих дел, запланированных Волынским, иметь своего рода знамя. Это оправдание для любых будущих потрясений, связанных с крахом и пресечением царственной линии Ивана Алексеевича, бывшего соправителя Петра Великого. Елизавета, как глупышка и должная довольствоваться красивой жизнью, но не властью, может быть этим 'знаменем’э

— Знаете ли, что нынче в значительной степени ослаб Андрей Иванович Остерман? Его друг и соратник Левенвольде преставился. Нынче же, кроме немецкого засилья прелюбодея Бирона и других немцев, и не остаётся никакого русского духа у престола России… — начал говорить Волынский.

Когда обстоятельства требовали, Елизавета Петровна умела думать и анализировать ситуацию. И сейчас она видела, что назвать Волынского решительным человеком нельзя даже с большим допущением. Скорее, не смелость ведёт этого человека к предательству и государственной измене, а простое самолюбие.

Может быть, одной из мотиваций, почему вообще Волынский затевает эту игру, была жажда наживы. О том, как были разграблены Астраханская и Казанская губернии, когда там начальствовал Волынский, уже ходят легенды. И точно не самоцель было поставить на престол Дочь Петра Великого.

А ещё Артемием Петровичем двигала жажда мести. Он сильно переживал, когда после быстрого и яркого взлёта во времена Петра Великого его резко начали задвигать назад. А ведь Артемий Петрович, при всём том, что был вором и казнокрадом, не беспричинно считал себя хорошим управленцем.

Как бы это странно ни звучало, но, действительно, Волынский и воровал, и при этом умудрялся развивать те губернии, на которых наживался. Просто он думал, что если губерния, где он губернатор, начинает приносить существенную прибыль, если там устанавливаются законы и порядок., действующие для всех, кроме только одного человека, самого Волынского, — то можно спокойно залезать в казну и о себе не забывать.

И вот его взяли, оболгали, выкинули как ненужную вещь. А у самовлюблённого человека в таких случаях крайне обостряется чувство справедливости. Пусть эта «справедливость» и несколько отличается от общеупотребимого понятия.

— Скажите же, наконец, что вы от меня хотите? — после десяти минут пространных речей и тонких намёков, далеко не всегда понятных Елизавете, спросила цесаревна.

— Да возьмите же вы престол батюшки своего — по праву! — выпалил Волынский.

Наступила тягучая тишина.