Крым наш!

Порой ему было в удовольствие даже просто побыть в конюшне, в одиночестве выпить хлебного вина, потрепать за гриву какую кобылку, сосватать ее какому жеребцу.

Вот и сейчас, несмотря на моросящий дождь, в целом мерзопакостную погоду, генерал-лейтенант, вместо своих непосредственных обязанностей, решил проведать лошадей. Нет, Леонтьев никогда не вымывал животных, даже не кормил их полноценно, раздавая лишь морковь со своих рук.

Рядом с командующим русской армией располагались сразу три генерала и четыре полковника, ну и слуги, что носили за командующем два мешка моркови и подавали генерал-лейтенанту очередную порцию угощений для лошадей. Ну а Михаил Иванович предпочитал шептаться с лошадьми, чем совещаться с генералами и полковниками по вопросам дальнейшей военной компании.

— Ваше превосходительство… — попробовал было обратиться к командующему генерал-майор Юрий Федорович Лесли, так же бывший в свите Леонтьева, праздно шатающегося между множеством пасущихся лошадей.

— Я к вам не обращался. И вы лучше молчите! Или не поможет и благодетель ваш, — строго сказал Леонтьев, даже где-то брезгливо посмотрев в сторону Лесли. — Распустил вас Миних. Но я не он…

«Это точно — не он!» — подумал генерал-майор Лесли.

Юрий Федорович сжал зубы, смолчал. О крутом нраве генерал-лейтенанта Леонтьева знали многие. Знали и о том, насколько нынешний командующий ненавидит Христофора Антоновича Миниха. Впрочем, это у них взаимно.

Ходили даже слухи о том, ну конечно же не подкрепленные ничем существенным, что Миних сбежал с расположения войск, выдумав себе болезнь. Мол, не мог фельдмаршал служить рядом с Леонтьевым, питая в свою очередь не меньшую ненависть к этому генералу.

А именно его Миниху навязали, стремясь опустить фельдмаршала на землю. Вредительство, да и только. Ради общего дела двух враждующих генералов нельзя ставить вместе в великом деле. Но придворные расклады и страхи перед возвышением Миниха для кого-то могут быть даже важнее, чем победа русского оружия [авторы берут в основу характеристику Леонтьева, данную Минихом, весьма не лестную, хотя и другие современники не выделяли особых благодетелей генерала, кроме что отваги].

Получив выволочку, Лесли пытался найти понимание в глазах других офицеров, но те только отворачивали взгляды. Даже Виллим Виллимович Фермор, бывший тут же, и являвшийся человеком Миниха, возвышающийся благодаря фельдмаршалу, и тот молчал. Фермор во всем старался быть не за кого, а вне политических раскладов.

— Пустить я! — послышалось в стороне. — Мне говорить!

Все посмотрели туда, где выкрикивали на явно неродном, русском, языке. Инородцев Леонтьев не привечал, ни звал из на советы, или даже так, чтобы вместе покормить лошадей.