На крыльях

Писала она быстро и размашисто, и почерк был ей под стать характеру: когда Нинка хотела, почерк ее становился аккуратным и едва ли не каллиграфическим, округлым и с завитушками, а когда ей было все равно – писала размашисто, крупно, скача то вверх, то вниз.

– Мать Антона звонила.

– Опять?! Что ей надо? Надеюсь, ты закрыла ей хлебалку? – возмущенно спросила подруга.

– Она хочет поговорить, – ответила я. – Пригласила меня к себе.

– О чем? Как вам поделить Антошика? – ухмыльнулась подруга, продолжая записывать за лектором.

– Я не знаю.

– Я пойду с тобой, – заявила Журавль. – Посмотрим, как мадам Тропинкина будет петь при мне.

– Нет, Нин, спасибо, но нет. Я должна пойти одна. Показать ей, что не боюсь. И вообще, я не могу вечно перекладывать ответственность на тебя.

– Тоже верно, – не особо расстроилась подруга. – Иди и напинай ей.

– Хорошо тебе, – вздохнула я. – У Келлы мама адекватная.

Я помнила ее со свадьбы.

– Она только с виду милая, – хмыкнула Нина, которая не жаловала родственников мужа. – А на самом деле заправляет всей семьей. И папаша у нее в ежовых рукавицах.

О том, что ее собственный отец находится под строгим контролем с виду, казалось бы, мягкой Софьи Павловны, я предусмотрительно промолчала.

Занятия в университете закончились днем, и я, дожидаясь аудиенции у Аллы, поехала в центр города, побродила по магазинам и зашла в кафе. Сначала компанию мне составляла Нинка, а потом она убежала на тренировку. И я осталась одна.

У дома Адольской я была уже за двадцать минут до назначенного времени. А за пять – звонила в дверь, пройдя мимо охраны, которая спросила мое имя и сверила его с каким-то списком.

Дверь мне открыла незнакомая пожилая женщина ужасно пристойного вида, в черном платье с глухим воротником-стойкой и с собранными в пучок волосами. Такой бы очень подошло быть директором строгой закрытой школы для девочек.

– Екатерина? – оглядела она меня так, будто бы я была ее потенциальной ученицей.

– Да, здравствуйте, – сказала я.

– Проходите, – пригласила она меня в квартиру Аллы Георгиевны. Молча взяла из моих рук тонкую ветровку и велела идти следом за ней, не давай времени особо оглядеться.

Мать Антона ждала меня в гостиной, которую я про себя окрестила малой. Это была небольшая комната неправильной формы, соединенная со стеклянной лоджией.

Комната была необычной – слишком светлой, слишком солнечной для такого человека, как Адольская. Светлый паркет, золотистые теплые стены, белоснежный потолок с подсветкой – все это создавало ощущение уюта. Угловой диван сливочного цвета с подушками, над которым висели картины, цветы в больших горшках, круглый столик на трех ножках, шкаф с книгами, два кресла-качалки у лоджии – все это мне очень понравилось.