Крылья

Я везу сердитую цыпочку к ней домой, в Симферополь.

Кажется, на одну бесконечно долгую минуту Альцедо растерял все слова.

– Скажи, что она приставила пистолет к твоей голове и держит тебя в заложниках, иначе я просто отказываюсь в это верить!

– Девочка хочет, чтобы я объяснился с ее матерью. С матерью Феликса. Она просто умоляла меня…

Альцедо нервно втянул воздух и тут же разразился проповедью:

– Колесить по стране, в которой ты объявлен в розыск, в бросающейся в глаза машине, возвращаться в город, где ты с высокой долей вероятности можешь быть узнан, – ладно, это еще куда ни шло! Я тоже люблю щекотать себе нервы. Но изображать из себя другого человека, Крис? Брать на себя ответственность за то, чего ты не совершал? Да ты просто чокнутый псих.

– Тебя забыл спросить.

– Рисковать телом в угоду какой-то… малолетке, черт бы ее…

– Смени тон, или разговор окончен.

Я терпеливо выслушивал вопли Альцедо, понимая, что они продиктованы исключительно благими намерениями, но потом его окончательно занесло.

– Катрина вытрясла из тебя всю душу, и теперь ты решил нянчиться с каждым человечишкой, который перебежит тебе дорогу?! – рявкнул он.

Я очень смутно помню, как остановил машину. Бессовестный гаденыш… Ему очень сильно повезло, что сейчас между нами были сотни километров. Мне пришлось отойти от машины подальше и объяснить ему, кто тут «человечишка» и в каком месте заканчивается зона братских советов и начинается моя, черт бы ее побрал, личная жизнь.

* * *Я заставил себя дышать ровно, сунул телефон в карман и услышал легкие, осторожные шаги. Лика словно раздумывала, подходить ко мне сейчас или не стоит. Проклятье… Она точно заслуживала лучшего начала дня, чем это.

– Извини за такое пробуждение, – бросил я ей через плечо.

– Переживу, – ответила она. – Ты в порядке?

Странная теплота, сквозящая в ее голосе, подействовала на меня как успокоительное. Я обернулся, чтобы взглянуть на нее и понять, она действительно переживает или просто старается быть вежливой."

"Лика стояла рядом и куталась в тонкую куртку. Для апреля утро выдалось на редкость паршивым. Холодный ветер разбрасывал ее волосы, а лицо все еще сохраняло ту легкую отечность и особенную мягкость, какая всегда отличает лица только-только проснувшихся людей. Она с тревогой всматривалась в мое лицо, и по десятибалльной шкале ее тревога, пожалуй, тянула на твердую восьмерку. Подумать только, неужели мои проблемы хоть как-то трогают ее? Неужели этап настороженности, страха и ненависти успешно пройден?

– Ты в порядке? – вглядываясь в мое лицо, повторила она.

– В полном.

– Почему она против этой поездки? Что может угрожать такому, как ты? – спросила она, когда мы вернулись в машину.