Крутые парни

Тот не перебивал Горелого."

"Первый, к кому пожаловал Варяг, был законный вор Шанхай. Родом из сибирских татар – невысокого роста, коренастый, он будто сошел с картины Сурикова «Покорение Ермаком Сибири». Но в его крови была и восточная примесь – сказалась горячая любовь несовершеннолетней кореянки с известным на всю Тюменскую область вором по прозвищу Ушастый. Шанхай родился и провел детские годы со своей матушкой-воровкой в женском лагере. Тюрьма была для него родным домом, а колючая проволока так же обыденна, как для обывателя телевизор или обеденный стол. Позднее большую часть жизни из своих тридцати пяти он также провел в тюрьме и выходил на волю только для того, чтобы через какие-нибудь полгода снова оказаться за высоким каменным забором. Он сумел установить даже неофициальный рекорд пребывания на свободе, оказавшись в КПЗ буквально через сорок пять минут после выхода на свободу. Просто Шанхаю не повезло. У ворот тюрьмы остановился рейсовый автобус. От нечего делать он сел в него, а когда раздраженная кондукторша стала орать на весь автобус, обзывая его обидными словами: «Эй ты, узкоглазый! Бери билет!», он не выдержал, подошел к крикунье, вынул из-под телогрейки заточку и распорол дуре живот, приговаривая: «Да я, сука, десять лет отсидел, а ты у меня билет требуешь! Вот тебе, падла!» Шанхай, получивший свое погоняло именно за китайский прищур, на зоне никогда не обижался, когда друганы звали его китайцем или самураем. На нарах он чувствовал себя куда увереннее, чем в толчее людей, где перемешаны были все масти, отчего голова у него шла кругом. С годами Шанхай стал одним из ревнителей воровского кодекса и всегда следовал ему так же незыблемо, как истинный христианин библейским заповедям.

Шанхай явился на милость Варяга с покаянием. Ничего не утаивая, он рассказал ему, что произошло, и сознался, что, несмотря на все его старания, контрразведка не сработала, а потому за бесчестье воров он готов понести самую суровую кару, какую только смотрящий сочтет ему назначить.

Варяг выслушал признание Шанхая, а потом ответил вполне по-доброму:

– Знаешь, а я ведь привез тебе подарок.

Шанхай был сбит с толку любезным обращением смотрящего. Он готов был к тому, что Варяг выслушает его объяснения, насупив брови или с раздражением. Но с его лица не сходила располагающая улыбка. Он сумел бы проглотить неудовольствие смотрящего, не удивился бы грозным обвинениям или пренебрежительному обращению с собой, как с провинившимся мужиком. Но смотрящий был подчеркнуто вежлив и за время разговора едва ли произнес десяток слов.

Весь облик смотрящего никак не вязался с тем, что о нем говорили в Екатеринбурге – требовательность, граничащая с жестокостью.