Крутые парни

Проснувшись рано утром, лежа с открытыми глазами, он попытался осознать происшедшее. Еще вчера все было так хорошо, о такой жизни, о свободе он всегда мечтал. Что делать? Ну что же делать? Возвращаться в Москву? Ни за что! Возвращаться в грязный подъезд, где его все время стерегут пацаны, в школу с занудными училками, в пустую квартиру, где будет витать дух его погибших предков? О них, как ни странно, он думал без сожаления. Ну, вернется, а потом? После школы явно загремит в армию. А дальше?.. Там все то же самое. Какой смысл? Нет, он отсюда не уедет. Ни за что!

Мысли метались, обгоняя друг дружку. Зачем уезжать?! Останусь здесь, в Америке. Деньги у него на первое время есть – мать по привычке держала их на полке под бельем, а там, глядишь, что-нибудь придумает."

"Когда через несколько часов в дверь квартиры покойного профессора Шестернева постучался представитель советского консульства, Леня Шестернев находился уже далеко от дома. С небольшим школьным рюкзачком, набитым самыми необходимыми вещами, он автостопом добрался до Сан-Франциско и растворился в огромном городе.

Первые дни он упивался свободой. Целыми днями бродил по шумным улицам, пялясь на витрины магазинов, побывал в зоопарке, на стадионе, спускался к заливу. На ночь он забирался на какую-нибудь покачивающуюся у причала яхту и, устроившись на палубе среди канатов и парусов, думал о том, что теперь он один на всем белом свете и что будет дальше – неизвестно. Однако страха не испытывал, а только презрение к родителям, особенно к матери. Она, она во всем виновата! Говорил ей отец, что плохо себя чувствует. А ей все, как всегда, было по фигу. Но, между прочим, отец тоже хорош – размазня, никогда не мог постоять за себя. Через три недели родительские деньги подошли к концу и для Лени наступили черные дни. Ему пришлось познать науку выживания – он все время проводил в поисках еды, рыская по оптовым рынкам, попрошайничая и подворовывая. Леня стремительно опускался на дно. Он с ног до головы зарос грязью. В ободранном, истощенном, нервном подростке уже трудно было узнать бывшего ученика одной из престижных московских спецшкол. Он голодал. Каждый следующий день начинался, как и предыдущий, с желания поесть. Леня доходил до отчаяния, хотя гордость и самолюбие не позволяли ему обратиться в советское консульство, мимо которого он довольно часто проходил, бродя по городу.

Глава 42

В то утро Леня Шестернев проснулся на скамейке в небольшом скверике напротив ночного клуба. Всю ночь над входом в клуб сияла неоновая реклама, до утра из-за неплотно прикрытых дверей доносились звуки музыки и громкий женский смех. Несколько раз сквозь сон Лене показалось, что чей-то мужской голос по-русски звал то ли Таню, то ли Саню.