Кровавые обещания

 – Но знаешь что? У меня такое чувство, будто мы можем потратить множество часов, говоря о чем угодно. Ты здесь всего десять минут, а мне кажется, будто мы и не расставались.

– Да.

До того как Дмитрий стал стригоем, общество Дмитрия ощущалось мной как правильное и само собой разумеющееся, с ним было легко. Общение с Лиссой тоже было правильным и необходимым как воздух – хотя это была «правильность» другого рода. Печалясь из-за Дмитрия, я почти забыла, что она давала мне. Они оба были моими составляющими.

Лисса обладала почти сверхъестественной способностью читать мысли.

– Я серьезно считаю, что вела себя так, будто имею право распоряжаться твоей жизнью. Такого права у меня нет. Если ты решишь остаться и стать моим стражем, ты сделаешь это по собственному выбору и велению сердца. Главное, чтобы ты была жива и сама выбирала, как тебе жить.

– При чем тут «веление сердца»? Я всегда хотела защищать тебя. И сейчас хочу. – Я вздохнула. – Просто… Просто мне нужно было кое-что уладить. И еще требовалось взять себя в руки. И я сожалею, что не слишком хорошо обошлась с тобой.

Она извинялась, теперь я извиняюсь… что же, это естественно, когда речь идет о людях, которые дороги друг другу. Надо простить и идти дальше.

Лисса заколебалась, прежде чем задать следующий вопрос, но я знала, что он неминуемо возникнет.

– Ну… и что произошло? Ты… Ты нашла его?..

Сначала мне не хотелось говорить об этом, но потом я поняла, что должна. Штука в том, что между Лиссой и мной и раньше приключались недоразумения из-за недопонимания ситуации. К примеру, то, что она воспринимала мое служение ей как само собой разумеющееся. Или что я ничего не рассказывала ей – и потом на нее же обижалась за черствость. Если мы хотим возродить нашу дружбу и простить друг друга, нельзя повторять прошлых ошибок.

– Нашла, – ответила я наконец.

И я рассказала ей все – о своих поездках, о Беликовых, об алхимиках, об Оксане и Марке, об отступниках и, конечно, о Дмитрии. Как Лисса недавно пошутила, мы разговаривали не один час. Я изливала ей боль своего сердца, и она слушала, не вынося никаких суждений. Ее лицо выражало сочувствие, а я, добравшись до конца, заливалась слезами. Вся любовь, и ярость, и мука, так долго сдерживаемые с той ночи на мосту, сейчас нашли выход. В Новосибирске я не рассказала никому, где точно я была с Дмитрием и что там происходило. Не рассказывала никому, что фактически стала для стригоя «кровавой шлюхой». На вопросы я отвечала расплывчато, в надежде – тщетной, конечно, – что того, о чем я умолчу, как бы и не было.

Теперь, в разговоре с Лиссой, я приняла реальность такой, какая она есть: я убила человека, которого любила.

Стук в дверь вырвал нас из мира, в котором, кроме нас с ней, никого не было.