Кровавая плаха

 Кашина: «1799–1883».

— А ведь батюшка прожил бы не менее чем сто лет, — с восхищением произнес Иван Иванович. — Ах, чудный Старик был! Я ведь у него родился, когда ему шел…

— Пятьдесят четвертый годок, — вставила слово Анна Петровна. — Старше жены был на три десятка лет. И уж счастлива, уж счастлива она с ним была! За всю жизнь слова плохого не слыхала… — И женщина оросила свое лицо слезами.

— А помер он оттого, что бревно непосильно тяжелое поднял. Кашлять стал, кровь горлом пошла…

— Сгорел в два месяца, — сказала, успокаиваясь, Анна Петровна, обожавшая родителей мужа.

…Потом поехали в лесок, где среди сохранившегося покрова прошлогодней листвы раскинулись палатки, возле которых дымили блестящие золотом и серебром самовары.

— Идите сюда, сердешные! — зазывала их седенькая старушка в платочке в синий горошек. — Медок у меня хоть и не надышний, еще рано новому быть, а все равно. духовитый, для организма полезный. И огурчики соленые для аппетиту.

— Что ж! Старушка ты умильная, — солидно роняет Иван Иванович, — пои нас чаем горячим, а провизия у нас припасена. — Эй, Прохор! Живо тащи из коляски погребец. Сейчас косушкой разогреемся!

— Много ли в ей, косушке? — засомневалась Фекла Егоровна. — Теперича, ежели очувствоваться как должно на свежем воздухе, и полштофа на всю кумпанию еле-еле хватит.

— Не свадьба какая, и косушки с вас будет, — урезонила ее Анна Петровна. — И сливовой наливки есть бутылка.

Иван Иванович, глядя, как женщины расставляют на столе закуски, распорядился:

— Гони, Прохор, домой. Прикажи Валентине, чтоб к нашей трапезе ехала. Доставь ее осторожно, она от бремени вот-вот разрешится.

…Вскоре Прохор привез улыбающуюся Валентину, которую из-за ее серьезного положения на кладбище не взяли: «Чтоб плод не печалить!»

…Благодатная была весна. Рано и споро все росло и цвело, над столом летали витутни. Щебетали разные птицы. Солнце щедро дарило тепло. На сердце был мир и покой. Никто не думал о том, что недалек жуткий час, который навсегда разъединит сидевших за праздничной трапезой людей.

Через шесть дней Валентина родила мальчика.

Счастью Николая не было предела. В ознаменование такого события он подарил ей изумрудное ожерелье.

В августе он отправился в Любань: отец, все чаще недуживший, позвал сына помочь ему в торговых делах. Вернулся Николай домой недели через две. Ольга Козлова, увидав хозяина, не выдержала, расплакалась. Николаи настойчиво стал допытываться причин ее огорчения. Тогда Ольга призналась:

— Валентина поселила в доме Ваську Ладугина…

Николай почувствовал, что земля под ним зашаталась.

— Ну и что? — спросил он сдавленным голосом.