Кровь и пламя

 — Ты не понимаешь. Ты пьешь и глотаешь чужую боль, чужое отчаяние, чужие страдания! Ты пьешь крики матери, на чьих глазах убили ее новорожденную дочь! Ты глотаешь вой заживо разрываемого ребенка! Вбираешь в свое сердце визг и бульканье шурда, которому безжалостно перерезают глотку! Вот что входит в твое сердце! Вот что за сила многоголосым эхом звучит в твоей голове! Ты не получаешь ничего светлого! Ты вбираешь только тьму! Ибо не может быть светлым страдание осиротевшего или убитого ребенка! И сколько таких безмолвных криков и стонов ты уже поглотил? И ты, правда, веришь, что эта сила не изменит тебя? Да она поглотит тебя полностью! Затопит твое сознание! Можешь ли ты уже сейчас быть уверен, что ты это ты? Что твоя душа не изменилась? А? Подумай над этим… подумай…

С легким стуком платформа ударилась о вершину стены, и я тут же широко шагнул вперед, чуть ли не убегая от тяжких слов святого отца. Откуда мне знать?! Я не знаю, кто я такой, со своего самого первого пробуждения!

— Говорят, что некроманты поневоле выпивают также и всю тяжесть и тьму грехов умерщвлённых жертв… тяжка судьба палачей… не легче судьба некромантов, — донеслось мне в спину.

Я лишь молча кивнул, дав понять, что услышал напутственные слова, и тут же повернулся к подскочившему Рикару.

— Цел?

— Цел, господин. Но наших посекло много! Уже четверо мертвы.

— Четверо?! Проклятье! Клятый Тарис таки сумел вырвать кусок нашей плоти!

— Но и мы ответили, господин! — крикнул седой ветеран с двуручным мечом в руках. — Вы убили великана! Раздавили отряд врага!

Окружившие меня воины одобрительно загомонили, застучали оружием о щиты.

— Их больше и они лишь мясо на жаровне Риза и Тариса, — дернул я головой и недовольно фыркнул от пахучей струи дыма, ударившей в лицо. Переведя взгляд на излишне старательного и при этом прячущего глаза монаха, я пообещал: — Еще раз пустишь дым мне в лицо — и я припечатаю твою благостную харю к раскаленной решетке жаровни!

P-раз… и могучая ручища Рикара попросту вбила монашка в ряды воинов, а затем здоровяк еще и ногой добавил для пущего ускорения. А мне успокаивающе пробасил:

— Плюньте на недоумка, господин. Склирс, он и есть склирс.

Хмыкнув, я обвел взором лица воинов, после чего громко, ясно и отчетливо произнес:

— Беречь отца Флатиса как зеницу ока! Рядом с ним поставить десяток умелых воинов! И чтобы ни на шаг от него! Ни на единый шаг! Всем остальным — также посматривать! Ясно?

— Да, господин! — дружно рявкнули все, причем по их горящим восторгом лицам было отчетливо видно, что за священника они хоть в огонь прыгнут, причем им же и разожжённый.

Я знал, что следующий за мной отец Флатис прекрасно расслышал мои слова, но не стал пытаться увидеть его реакцию.