Кричи громче

Даже мне эта фраза с шорохом по нервам несется. А уж сверхчувствительной святоше на первых же нотах хреново становится. С трудом сглатываю, глядя в ее увлажняющиеся глаза. – Хочу приносить ощутимую пользу для общества. Чего-то добиваться… Постоянно развиваться, личностно расти. Быть на слуху, как папа, – ее голос вновь садится до едва различимого шепота. Но зрительный контакт не разрывает. В душу прорывается, в поисках необходимых ответов. – Считаешь… Считаешь, глупо думать об этом сейчас?

Будто я ферштейн[7]… Все, что знаю: святоше крайне сильно нужна моя поддержка. Уверует всему, что я скажу.

– Нет, не глупо, – выдерживая паузу, даю ей возможность убедиться, будто уверен в этом. Нет, я в самом деле никогда не обесцениваю ее мечты. Кроме шуток, если для нее важно, как это может быть мною высмеяно? – Ты умница. Все правильно, Манюня. План должен быть всегда.

– А у тебя какой?

Тут-то я и выпадаю из картинки ее идеального мира. Не могу признаться, что сам ни хрена не думаю о будущем. Подстраиваюсь, импровизирую, где необходим быстрый результат – выплываю на наглости. В общем, живу так, как не терпит того святоша – плыву по течению и против него, но без какой-либо цели. Не загадываю, потому что во многое с Марусей же и впрягаюсь. Теперь что должен сказать? Звучит ведь не особо круто. В моей жизни оторванным и независимым от Титовой является только спорт. Там я первоначально делаю то, что сам хочу, косвенно – то, что должен делать.

– Сейчас, когда выйдем, нужно будет сосредоточиться на секции. Наверстывать с тренировками и прочим, – выговариваю твердо и обтекаемо. Неискоренимая привычка – во всем действовать уверенно, даже когда этой уверенности ни хрена нет. – Чемпионат прошляпил… Тренер надолго в «запасы» посадит, но спуску не даст. Все кишки вымотает. Да и отец… Сама понимаешь. Будет охренеть как интересно.

От замелькавших перед мысленным взором картинок невольно расширяю глаза и громко сглатываю.

Да похрен.

В первый раз отгребать, что ли?

– Как думаешь, нас вообще ищут?

– Конечно, ищут.

В этом я действительно не сомневаюсь. Зная отцовские методы, странно, что до сих пор тут сидим.

Двадцать первый день…

Двадцать первый, вашу мать!

– Ридер такая сволочь… – бросает Маруся без особых эмоций.

А вот я реально свирепею. Сцепив зубы, отворачиваюсь от Маруси и упираюсь взглядом в потолок.

– Лучше ему сдохнуть. Это, на хрен, единственное оправдание, которое я приму, – выталкиваю агрессивно затянутым голосом."

"Машка молча приподнимается и, пристроив голову мне на плечо, ныряет ладонью под руку. Вжимает пальчики в напряженные мышцы. Затем медленно гладит. Незаметно и вроде как ненавязчиво расслабляет. Повторно сглотнув раскаленный комок жара, планомерно выравниваю дыхание.