Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

Четко очерченные ребра запали внутрь, кожа заполнила неравномерные промежутки между ними; маленькое грустное сердце билось внутри, точно рыбка в сетке. Глаза разные: один широко раскрыт, другой будто затуманенный, чуть прикрытый, с осторожностью впускает в себя любой свет. Перед собой я видел то, от чего всегда прятался, что заставляло меня хотеть быть солнцем — единственным телом, не имеющим тени. И все же я был. Пусть в зеркале я видел свои недостатки — в тот миг они перестали быть чем-то плохим и превратились во что-то желанное, что можно искать и находить в этом огромном мире, в котором я до сих пор лишь терял себя. Вся штука в том, что красота прекрасна лишь за пределами самой себя. Я смотрел на свое тело как посторонний человек, стоящий в паре метров; выражение моего лица не менялось, кожа оставалась такой, как есть, словно закатное солнце еще не ушло в Огайо.

Я получил то, чего хотел: мне навстречу выплыл юноша. Только сам я вовсе не берег, мама. Я щепка, дрейфующая на поверхности реки, и мне хотелось вспомнить, откуда я откололся и как попал сюда.

Там, в амбаре, в ночь, когда мы впервые коснулись друг друга под шум трансляции игры «Пэтриотс», я услышал его. Воздух стоял густой или тонкий, или его вообще не было. Может, мы даже немного вздремнули. По радио сквозь помехи и шорох доносилась реклама, но я услышал, что сказал Тревор. Мы глядели в потолок, как вдруг ни с того ни с сего он спокойно произнес, будто назвал страну на карте:

— Зачем я родился?

На его лице появилось беспокойство.

Я сделал вид, что не слышу.

Тревор повторил вопрос:

— Зачем я родился, Волчонок? — Фоном зашипело радио.

Я бросил в никуда, нарочно отвечая на рекламу:

— Ненавижу KFC.

— Я тоже, — сразу ответил Тревор.

И мы рассмеялись. Расхохотались. Разразились искренним смехом.

Тревор жил с отцом в трейлере — доме на колесах канареечно-желтого цвета за федеральной трассой. В тот день отец поехал в Честерфилд выкладывать платную парковку красной тротуарной плиткой. На белых дверных откосах виднелись красные отпечатки пальцев: в этом доме работают, а значит, здесь живет усталость и отчаяние. Коврик перевернут изнанкой наружу, «чтобы чистить пореже», паркет давно не видел полировки, и гвозди можно легко почувствовать сквозь носки. Дверцы кухонных шкафов оторваны, «для удобства». Под раковиной шлакоблок, чтобы поддерживать трубы. В гостиной над диваном висит приклеенный скотчем портрет Нила Янга[39] с гитарой в руке, он гримасничает, исполняя песню, которую я никогда не слышал.

В комнате Тревор включил стереосистему, подсоединенную к двум колонкам на комоде, и стал трясти головой в такт ритму; через усилитель бит звучал все громче. Ритм нарушали звуки выстрелов, крики, визг отъезжающей машины.

— Слышал эту песню? Чувака зовут 5 °Cent.