Кай из рода красных драконов (СИ)

Натаскал для него кедровых веток, чтобы сделать подстилку потолще, положил за аилом — не в дом же дикого зверя тащить. Принёс полный котёл воды. Попробовал напоить.

Волк на моё самоуправство рычал и воротил морду.

Нос у него был горячий, глаза нехорошие. И я решил, что пить он у меня всё равно будет, гад лохматый. Не мокрую тряпку же ему на нос пристраивать?

Я налил воды в бурдючок для слабенькой местной самогонки, что оставила мне шаманка. Там ещё плескалось чуть-чуть, на дне, и я решил, что водка пойдёт вместо обезболивающего.

Потом взял Бурку за морду, разжал зубы. И, не обращая внимания на слабый протест, стал потихоньку лить ему в пасть хмельную воду из бурдючка.

Волк глотал — куда ему было деваться. Люди — они, зараза, хитрые.

После такой водички, Бурочку развезло, и он начал клевать носом. Зато перестал огрызаться на мои неумелые манипуляции и задышал ровнее.

Я сварил жидкую кашу из ячменя. На воде — вся молочная скотина, к сожалению, ушла вместе с моими старушками. Надо было сообразить и оставить в лагере парочку дойных коз, еды бы им тут хватило.

С кашей пришлось повозиться — она сгущалась, как манка, и я её разбавлял водой. И соли не нашлось. Но волку, наверное, так даже лучше.

Остудил кашу до температуры парного молока и стал по чуть-чуть закладывать Бурке в пасть: ложку себе, ложку ему.

Каша была невкусная, ложка — неудобная, деревянная и слишком глубокая. Для Бурки надо было бы вырезать мельче. Чем я и занялся, слегка утолив голод и заставив зверя проглотить немного каши.

Волка не стошнило, и я удовлетворился этим скромным результатом.

Измученный моей заботой Бурка задремал, уронив голову на лапы. Я сел рядом и занялся вырезанием ложки. Подходящие ветки у меня имелись. В дровах.

«Трое суток, — размышлял я, принюхиваясь к запахам, доносящимся из центральной части лагеря: воины жрали баранину. — Садисты!»

Обстругивая толстую сухую ветку ножом, я размышлял, почему же меня так странно принял этот мир? И кто такой вообще этот Камай?

Если его отец был правителем здешних земель, значит парень — навроде князя?

А почему тогда его никто не знает в лицо? Ведь должен был уже хоть кто-то меня опознать?

Я поскрёб ногтем непривычно гладкий подбородок. Как всё-таки смешно, что больше не надо бриться. И что желудок не болит от голода, и голова не болит.

И мыться словно бы тоже не надо. Физиономию свою я не видел, не было тут подходящей реки. Обгоревшие волосы Майа мне тоже обстригла коротко, невозможно было оценить, насколько они сейчас сальные.

Но кожа на руках и ногах выглядела вполне здоровой и чистой. А я за всё это время ни разу толком не мылся.

Вон повозился с дровами, отряхнул руки — и норм, можно кашу есть. В детстве, наверное, было так же, да я забыл.

А вот с лицом мучила непонятка.