Красные туманы Полесья

Калач подумал и отдал еще один приказ:

— Поставьте канистры. В овине должны быть снопы соломы. Тащите их сюда, обложите сарай, чтобы быстрей разгорелось.

Когда все было готово, каратели встали вокруг сарая, облили солому и стены бензином. Начальник районной полиции достал спички.

Бонке крикнул:

— Калач, поджигать перед камерой!

— Хорошо.

Он дождался оператора, чиркнул спичкой, бросил ее на солому.

Снопы тут же взялись огнем, от них загорелись стены и соломенная крыша. Повалил дым. Люди в сарае поняли, что их сжигают заживо, закричали, забились в ворота. Полицаи и гауптштурмфюрер смеялись, а сарай разгорался. Вскоре рухнула крыша, обрушились стены, крики смолкли.

Из дыма вдруг вышел Кузьмич, объятый пламенем. Он выставил перед собой руки и шагнул к Бонке.

Тот крикнул начальнику полиции:

— Мне нельзя быть в кадре. Пристрели его.

Калач выстрелил. Тимофеев упал на землю. Оператор поднес вплотную камеру, потом несколько раз щелкнул затвором фотоаппарата, снял Калача с пистолетом в руке.

Огонь начал ослабевать. У дыма появился приторный запах. Горели человеческие тела.

— Все! Пройтись еще раз по деревне, поджечь хаты, постройки, плетни, все, что может гореть! — выкрикнул Бонке и приказал оператору: — Снимай!

— Да, господин гауптштурмфюрер.

Заполыхала вся деревня. Полицаи погнали коров, свиней, кур, гусей к машине.

— Отставить! Живность забить и разбросать по деревне! — распорядился Бонке.

Оператор закончил съемку, подошел к офицеру СС.

— Я все сделал.

— Неплохо получилось?

— Господин гауптштурмфюрер, мне еще никогда не приходилось снимать такое.

— Смотри, чтобы работа была качественной!

— Конечно, герр гауптштурмфюрер.

— Калач! — крикнул командир роты.

Тот подбежал.

— Я, господин гауптштурмфюрер.

— Как думаешь, Мирон, партизанам эта картина понравится?

— Их охватит такая ярость, что они без оружия ломанутся на пулеметы.

— Вот и отлично. Кончай старосту и полицейских деревни.

Калач удивленно посмотрел на эсэсовца.

— Но, господин Бонке, я бы взял их к себе в команду.

— Да? А то, что они знают о ценностях евреев, тебя не пугает?

— Вот в чем дело. Тогда да, конечно.

Он отошел от эсэсовца, и тут же прозвучали три выстрела.

Калач вернулся.

— Дело сделано.

— Погоди, тут был какой-то зэк.

— Так точно, Фома Болотов.

— Он сгорел в сарае?

— Нет, я приказал его арестовать. Значит, он должен был быть в конторе.

— А та, я смотрю, не вся сгорела.

— Я быстро.

Калач подбежал к конторе, когда из пожарища вылез чудом уцелевший Болотов.

Он едва ковылял, держался за обожженную руку, увидел начальника районной полиции и прохрипел:

— Мирон Фадеевич, помоги, век должен буду.

— Ты меня знаешь?

— Кто же вас не знает. Я готов служить у вас.

— Это плохо, Фома, что ты меня знаешь.