Красное на красном

Нечего! Его жизнь принадлежит делу Раканов, а его сердце – Катарине Ариго.

Юноша прошел к себе, немного постоял посредине комнаты, решил подыскать себе какую-нибудь книгу, вздохнул и направился в библиотеку, но судьба уготовила ему иное развлечение. Когда Ричард поднялся на третий этаж, послышался звон, перешедший в стремительную мелодию, к которой присоединился голос. При отце в Надоре были лютнисты, а в Олларии Дик услышал придворный оркестр, да и Капуйль-Гизайли держали музыкантов, и, видимо, отличных, но это было нечто иное. Ни на что не похожая, лихая, чтобы не сказать варварская, песня сменилась другой, не менее странной. Дикон немного играл на лютне и готов был поклясться, что никогда не слышал звучащего в доме инструмента.

Кем бы ни был неизвестный музыкант, играл он отменно. И пел тоже, хотя рвущий душу напев ничем не походил ни на строгие старинные баллады, ни на изящные модные песенки, которые так любили Эстебан и его приятели. Ричард осторожно двинулся на звук. В эту часть дома он еще не заходил, но заблудиться было невозможно. Песня закончилась, что-то звякнуло, зашуршало, вновь звякнуло, и струны зазвенели вновь, отбивая все тот же бешеный ритм. Музыка доносилась из освещенной одним лишь камином комнаты, дверь в которую была распахнута. Дикон переступил порог и обнаружил своего эра.

Рокэ в черной расстегнутой рубахе сидел у огня, обнимая какой-то странный инструмент, и отблески пламени плясали по полированному дереву. Перед герцогом стоял бокал, на ковре валялись пустые бутылки. Хуан соврал – Алва никуда не уезжал, просто он был пьян.

Дикон двигался очень тихо, но у герцога было чутье кошки – он мгновенно поднял голову.

– Заходи и садись.

Нельзя сказать, чтобы Дикону хотелось остаться наедине с пьяным маршалом, но ослушаться было нельзя, и юноша честно присел на обтянутый кожей стул у входа.

– Не туда, иди к огню и налей себе, да и мне заодно.

Дик послушно разлил вино, маршал кивнул, но пить не стал и, вновь склонившись над струнами, запел на не известном Ричарду языке, звонком и гордом. Непонятная и одновременно понятная песня кружила как в водовороте, потом Ворон прижал струны и велел:

– Пей!"

"Матушка, узнай она, с кем пьет ее сын, пришла бы в неистовство, но отказаться Дикон не смог. Вино отдавало горечью и было очень темным, еще темней «Черной крови», но Ричард осушил бокал и, повинуясь новому приказу, налил еще. Рокэ Алва пил и пел, Ричард Окделл пил и слушал. Уходить не хотелось, стало тепло и уютно, только освещенная багровыми сполохами комната начала медленно вращаться. Дикон больше не наливал ни себе, ни герцогу, но вино в бокале отчего-то не заканчивалось, а затем откуда-то взялся незнакомый человек с королевским гербом на плече, и музыка смолкла.