Мадам будет в красном

И Елена Кондратьева. И еще журналистка Настя Романова. Мы же с ними уже разговаривали.

– Так-то оно, конечно. Вот только, как ты помнишь, Кондратьева этот разговор вообще поддерживать отказалась, сказав, мол, пока умирать не намерена. А журналистка к нему и вовсе, как говорится, «не пристала». Да и Клавдия Васильевна предпочитаемый способ смерти не озвучивала, как, впрочем, и сама Ева. Из тех, кто произнес вслух, как хотел бы умереть, в живых осталась только Анна. Понимаешь, почему я так дергаюсь?

– Да, понимаю, конечно, – сказал Лавров. – Причем, если бы она сказала что-то конкретное, было бы понятно, от чего ее оберегать. Это как с Ермолаевым. Он сказал про смерть на скорости, и ему подстроили автомобильную аварию. Он выжил, слава богу, и в больничной палате за него можно не опасаться. Там никакой скорости нет и быть не может.

– То-то и оно. – Зубов со всей силы ударил себя кулаком по колену и даже поморщился от боли. – Анна мечтала о мгновенной смерти. Что эта безумная ей устроит? Отравит барбитуратами, как всех остальных? Столкнет под поезд? Сбросит с крыши? Я не знаю, от чего именно ее оберегать, и не могу быть рядом 24 часа в сутки. И не знаю, что мне делать.

– Преступника вычислять, – мрачно сказал Лавров. – Единственный эффективный способ избежать угрозы – ликвидировать ее источник.

– Да мы уж вроде вычислили, – вяло сказал Зубов.

– Ну, предполагать – это одно, а располагать фактами – другое. Вот поймаем эту неуловимую Еву, докажем ее вину, и тогда уже сможешь расслабиться.

– Слушай, Серега. – Зубов вдруг замолчал, и изумленный Лавров, покосившись, обнаружил красные пятна на его щеках, свидетельствующие о крайнем смущении. Смущенный Зубов – это было что-то новое. – А это всегда так бывает? Я хочу спросить, у тебя тоже так было? Что бы ты ни делал, а мыслями все равно там, с ней. И тревога эта непреходящая, и счастье одновременно. Такая адская смесь, что все время больно.

Он замолчал, потому что окончательно смутился.

– Я не знаю, как тебе ответить, – признался Лавров. – Я как-то не сразу понял, что влюбился в Лилю, если ты об этом. У меня тогда такой мрак был в душе! Эти тучи ни одному солнечному лучу пробить было не под силу. Ты ж первый меня тогда в совершении преступления подозревал. Так что страданий и терзаний мне тогда хватало. А потом в какой-то прекрасный момент я вдруг понял, что без этой женщины не могу дышать. Сейчас даже вспомнить смешно. Стоим мы с ней практически посредине скотного двора – это мы детей в контактный зоопарк возили, я ее обнимаю, а сердце бухает: «бум-бум-бум», и небо такое над нами, огромное, синее-синее, и от этого так хорошо, что кажется, вот-вот заплачешь.