Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка

Просидели до вечера за вином и воспоминаниями. Пасечную работу делали студенты-помощники.

На следующий день родственники никак не хотели его отпускать, но он заверил их, что приедет через день. Так он и курсировал через день, то к новой знакомой Маше, то к родным в Поляне. Про Лиду спросил, где она, Марица ответила, что вышла очень удачно замуж за секретаря партийной организации их Пчелохозяйства.

«Ну и Слава Богу», – подумал Савва. Зря он переживал, что она будет его клясть за то, что сбежал, ни разу не написал, не поинтересовался, как живет. Хотя писал иногда Костасу, но не станешь же спрашивать о любовнице… «Как все удачно, что теперь мне встретилась такая сладкая женщина, как Маша!»

Маша оказалась необыкновенной женщиной. Он даже и не предполагал, что такая женская страсть существует. После встреч с ней, по утрам, он ощущал себя легким, как бы потерявшим несколько килограммов. Откуда у женщины столько не истраченной любви, энергии и желания любить, хотя он ей совершенно ничего не обещал, даже не рассказал о своих сложностях в семейной жизни. Просто сказал, что не хочется об этом говорить. Она не настаивала на откровенности. Через десять дней он понял, что, если такие отношения продолжить, то он никогда не вернется домой. А ведь он, в сущности, гол как сокол. С ним только баян и небольшая сумма денег. На прощанье он купил ей в подарок симпатичные часики.

– Будешь носить и вспоминать меня.

Она рассмеялась:

– Уж мог бы и не сомневаться, и так не забыла бы. Ты дал мне почувствовать, как это бывает, когда женщина любит мужчину. И на том спасибо.

– Не выгонишь, когда в следующий раз приеду?

– Буду ждать…

– А, если замуж выйдешь?

– Навряд ли… Хотя все может быть. Ну…тогда и посмотрим.

С Марицей было тоже сложно расставаться. Она сумела-таки все выпытать о его житье бытье.

– Ну переехал бы сюда, может быть сначала без семьи… Сам знаешь: мы б тебе помогли прописаться. Работу бы нашли, у нас с Костасом хорошие связи и знакомства, – уговаривала она, заглядывая ему в лицо. Глаза ее говорили ему, как она не хочет его отъезда, как ей хорошо просто оттого, что он есть здесь рядом, человек, с которым можно поговорить обо всем, и, она знает, он ее понимает.

Он ее понимал, и, наверное, любил, как мог бы любить одну единственную женщину. Но она была недосягаемой, женой брата, хоть и троюродного. Она ничего плохого не говорила в адрес Ирини, но всякий раз, когда он проговаривался, как она бывает резка с ним, Марица высоко поднимала брови и отводила глаза. Смотрела куда-то вдаль, заводила разговор о другом. А он чувствовал, как она жалела его и не хотела неосторожным словом хоть как-то унизить его мужское достоинство. Не раз мелькало у него в мыслях, как счастлив мог бы он быть, живя с такой женщиной, как Марица.