Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка

Почему раньше я этого не сделал? Что теперь будет? – Савва хватался за голову. – Надо что-нибудь придумать. Но что? Ее не проведешь, хоть она и неграмотная, как все время подчеркивала тетя. Сказать, что тетушка очень болела, скажет, что там были другие родственники. Сказать, сам заболел, не поверит: он никогда не болел. Другие легко и просто обманывают жен, а я даже толкового обмана не могу придумать», – посочувствовал он сам себе."

"С поезда слез рано утром в бодром состоянии. Начиналось бабье лето и кругом было тихо – застойно-тепло. На небе ни облачка. От этого настроение чуть приподнялось: «Чему быть – тому не миновать», но, подъезжая к дому, почувствовал, как будто он – не он, чувство нереальности, в котором он наблюдал себя со стороны: вот он остановил такси, вот он вышел из него, вот он услышал детский крик, это Наташа, как раз открыла калитку и, с криком «папа!», бросилась к нему. Он обнял худое тельце дочери. Следом, в одних трусах выбежали младшие. Ирина, бледная и очень похудевшая, появилась через минуту. Таксист, как раз выгрузил последний его чемодан. На руках у Саввы сидели малышки, а Наташа обнимала его длинные ноги.

Савва осторожно шагнул. Ирина смотрела прямо в его глаза глазами затравленного, смертельно обиженного человека. Он шел, как кролик на удава. Промямлил, что-то насчет того, что просит прощения. Она увидела его испуг. Взяла Наташу за руку и ушла во двор. Савва поставил девочек, схватил багаж, скорее перенести. Уже кто-то здоровался с ним из соседей. Катя и Женя цеплялись за его руки, мешали переносить багаж. С него сошло семь потов, пока он зашел на крылечко собственного дома. Поскорее скинув пиджак своего модного серого костюма, он расстегнул взмокшую рубашку, сел на ступеньки крыльца. Дети угомонились после первых восторгов. Их родители не улыбались, не радовались встрече, и они это почувствовали.

– Ну, расскажи, как отдыхалось, – наконец разжала бледные губы Ирини. Савва сглотнул, открыл рот. Он поймал себя на том, что губы его не слушают, они у него дрожат.

Ирини помолчала, наконец, процедила:

– Вижу, как несладко теперь тебе. А мне было не сладко все время, когда тебе было хорошо. Помолчав еще немного, она встала и на ходу вполоборота еле сдерживаясь, чтоб не обматерить потребовала:

– Ответь мне только на один вопрос: что тебя там так долго удерживало? Савва только и мог ответить:

– Сам не знаю. Много родственников, все хотели меня видеть, все тянули к себе.

– Хочешь сказать – дело в родственниках, – хмыкнула Ирини. – Хорошо! У меня тоже есть родственники! Я уезжаю сегодня же. А ты прочувствуй, как это остаться одному с тремя детьми, – сказала она. Резко встав, она ушла в дом. Через час ее уже не было.

* * *Аница Халкиди опять была беременна. По утрам тошнило смертельно.