Красиво разводятся только мосты

Я бы сказала, но это я, а она… Она со мной не поделилась, даже когда её изнасиловали, не взвалила это ни на Воскресенского, ни на мать, ни на меня, промолчала.

— Может, ей так проще. Никто не знает — значит, и не было.

— Может, и это тоже. Стыдно опять же. Плюс в изнасиловании принято винить жертв. Девушка в короткой юбке сама села в машину к мужику — только ленивый не сказал бы: «Сама виновата, теперь не ной».

— Вы с детства дружите? — вздохнул Демьян.

— Со школы. Класса с пятого. Потом вместе приехали поступать, думали: никогда не расстанемся. Кстати, жили в доме, соседним с тем, где я сейчас сняла квартиру. Моя мама договорилась с какой-то своей подругой, тётка той переехала за границу, квартира готовилась под продажу. Нас попросили собрать и упаковать вещи, за это мы могли жить бесплатно до продажи. Мы и жили. Сначала между книг и фарфора, потом среди тюков и коробок. Но я поступила, а Ирка нет. Денег учиться платно у неё не было. Устройся она хоть на три работы — не потянула бы. Хотя, мне кажется, тогда она погорячилась. Могла бы остаться. Она очень хотела в Питер, это мне было всё равно, я приехала из-за неё. А в итоге она вернулась, я осталась. Не успела испугаться — Романовский сделал мне предложение.

— А она?

— А она окончила курсы, пошла работать. Ей как-то… не знаю, не везёт, что ли. Или это пресловутое: каждому по силам. Её жизнь словно проверяет на прочность. Хотя в последнее время мне кажется я совсем её не знаю. И не знала никогда. Это у меня не было от неё секретов, она же как тёмная вода. Никому не ведомо, что она скрывает. Ведьмин омут, говорила её бабушка. Заглянешь в омут — и канешь там.

Аврора тяжело вздохнула.

— Вы поссорились? — догадался Демьян.

— Мы не ссорились, — покачала головой Аврора. — Вернее, мы всё время с ней спорим, что-то выясняем, но со мной трудно ссориться, я всё ей прощаю: и её вспыльчивый характер, и несправедливость, и язвительность.

— Чувствуешь себя виноватой? За то, что у тебя всё есть, а у неё нет?

— У неё есть куда больше, чем у меня.

— Сын?

— И он тоже. А ещё смелость, упрямство, решительность. Я всегда была белой мышкой, такой тихой, лабораторной, а она — львицей. Гордой, сильной, яркой. Непокорной. Наверное, мы все устроены так: не ценим, что имеем.

— Если бы меня спросили, — улыбнулся Демьян, — я бы ответил: не стоит тебе ничего говорить Воскресенскому, даже если Поэт его знает, — он обнял её крепче. — Но я спрошу.

Такси повернуло на Достоевского. Про Ирку больше говорить не хотелось.

Больше ни о чём говорить не хотелось.

Они начали целоваться ещё в подворотне.

Продолжили в подъезде.

И если до третьего этажа как-то дошли, то дальше прихожей уже нет.

Не раздеваясь, прямо у стены с выключателем всё и случилось. Быстро, мощно. Крышесносно.