Крамола. Книга 2

Но теперь я этого не желаю и чистосердечно раскаиваюсь…»

— Кто его допрашивал? — резко спросил Андрей. Начальник чрезвычайки пожал плечами.

— Никто. Бумагу дали, и он сам все написал.

— Неправда! Ему диктовали!

— Да истинный Бог! — вдруг забожился тот. — Сидел в камере и писал. Я ему свечу дал…

— Где его арестовали?

— На заимке, сонного, — усмехнулся начальник. — Тепленького… Хотели сразу в губчека отправить, похоже, птица крупная."

"— Почему не отправили?! — Андрей пристукнул кулаком, но тут же смягчил тон. — А если бы я не приехал? В расход?

Начальник чрезвычайки помялся, одергивая коротковатую гимнастерку, наконец смущенно вымолвил:

— Дак вы его… в Красноярске-то скорей бы… А мы тут пока разбирались, пока во вранье уличали…

Андрей встал со стула и оказался вровень с начальником. Можно было смотреть в глаза прямо…

— Простите. Наверное, вы правы, — сдержанно сказал он. — В камере он один?

— Таких мы по одному…

— Проводите меня, — бросил Андрей и направился к выходу.

В подвале бывшего полицейского участка было всего две камеры — общая и одиночка, поэтому арестованных содержали еще и в кладовой и тюремном коридоре, отгороженном толстыми плахами. И чтобы попасть в одиночку, следовало пройти через эту загородку, мимо двухъярусных нар, устроенных вдоль глухой стены. Когда Андрей с начальником чрезвычайки проходили по камере-коридору, арестованные привставали на нарах и замирали с выжидательной надеждой. Только было не понять, чего ждут: свободы или смерти…

При свете фонаря все казались одного возраста и на одно лицо.

Ключ от камеры был старый, полицейских времен — кованый, красивый, вечный…

Он пронзительно заскрипел в скважине, как если бы пальцем провели по мокрому стеклу: звук был знакомо тревожным и предвещающим, словно клацнувший затвор.

Однако арестованный спал как ангел либо человек, привыкший к бродяжничеству и скитаниям. Начальник потряс его за ноги, прикрытые солдатским одеялом.

— Вставай, побеседовать хотят. Из Красноярска прибыли, вставай!

Арестованный медленно приподнял голову, скривился, сощурился от света и вытер слюну, набежавшую на усы и бороду. На вид ему было лет тридцать пять, подвижное излишне лицо и задумчивые, отвлеченные глаза выдавали какую-то болезнь.

— А я не хочу беседовать! — отмахнулся он. — Снова бить начнете, не хочу. Я написал — прошу вынести приговор.

— Он вот так давно уже дурака валяет, — объяснил начальник. — Прикидывается, будто не все дома. Но меня не проведешь, в уме он.

Человек опустил босые ноги на пол и, обхватив руками голову, покачался из стороны в сторону.

— Головонька моя боли-и-ит…

Он встал и, согнувшись, подобрался к стене, прильнул к ней лбом.