Крамола. Книга 2

Он шел медленно, засунув руки в карманы, смотрел по сторонам и улыбался. Почему-то он показался матери нескладным, неказистым, словно болезненный подросток: детская суконная шапка едва прикрывала затылок, рукава телогрейки были по локоть, однако шрам на бритом лице разглаживался и скрадывался в морщинах улыбки.

Андрей остановился возле трамвайного пути, поглядел в обе стороны и увидел сенбернара. В тот же миг пес сорвался с места, в несколько прыжков достиг Андрея и прыгнул к нему на грудь. Андрей пошатнулся, сдерживая равновесие, засмеялся и обнял собачью голову.

— Сашенька! — окликнула мать Мелитина.

Андрей встрепенулся, пошел навстречу. За спиной матери Мелитины послышался низкий, дребезжащий грохот.

— Маменька…

Спаренный трамвай остановился рядом с ними, распахнулись двери, но в первые секунды никто не выходил. В переполненном чреве трамвая было так тесно, что на площадках образовались плотные пробки и требовалось выбить из них хотя бы по одному человеку, как выбивают клинья из сапожных колодок.

— Вот я тебя и нашла, — сказала мать Мелитина.

— Маменька, — повторил Андрей, улыбаясь.

Клин выбили, и народ, словно камнепад, посыпался с площадок на землю. Задние напирали, передние не успевали перебирать ногами и падали с подножек, расползались в стороны, чтобы не топтали. Хохот и веселье на снегу напоминали гулянку на светлый праздник масленицы. Только вот одеты были бесцветно: серые ватники, суконные шапки, и смеялись сквозь серую усталость на лицах."

"— Вижу, успокоилась душа твоя. — Мать Мелитина сняла шапчонку с сына, погладила рукой стриженную наголо, колючую голову. — Достанет ли силы понести крест?

— Достанет, — проронил он. — Я, маменька, теперь в школе работаю. Детей учу. Ты помнишь, я учитель.

Люди разошлись, и опустевший трамвай зазвонил, заскрежетал колесами по мерзлым рельсам, и сноп голубых искр окропил снег. Сенбернар вздыбил шерсть на загривке, зарычал и обнюхал место, где растворился огонь, заскулил с щенячьей беспомощностью.

— Я тебя ждал, — признался Андрей. — Мне было так плохо…

— Знаю, сынок, не говори. — Она дотронулась до его сухих, обветренных губ. — Но тебе и сейчас тревожно. Ты плачешь по ночам. Что тебя мучает?

— Скажу! — Глаза его поблекли. — У нас есть время. Трамвай развернется на кольце, и мы поедем. Назад он идет тихо, и мы успеем поговорить.

— Хорошо, Сашенька, — согласилась мать Мелитина, поглаживая пальцами шрам на лице сына.

— Я Андрей, маменька, — проговорил он. — Андрей… Вот же шрам.

— Разве ты не брал имя брата? — спросила она. — Ты ведь просил у меня позволения.

— Брал… — признался Андрей. — И позволения просил. Я с его именем встал на ноги. А пошел со своим. Саша мне подняться помог. Он меня будто заслонил и избавил от чужой воли.