Крамола. Книга 2

Не просил ни пить, ни есть по целым суткам, и лишь когда Андрей подходил к нему и сгребал солому с лица — Шиловский открывал глаза, смотрел и шевелил пересохшими губами. И странно, что в вагоне его вообще не замечали, словно несуществующего: видимо, здоровые не считали его больным, но и не принимали как здорового. Те же, кто лежал на тифозной половине, впадал в безразличие к миру, и души их, отринув все земное, прощались с телом.

А он между тем жил, и заживала его страшная штыковая рана.

— Он сначала сердился на тебя, — продолжала Юлия. — И спрашивал, как ты смел оставить ревтрибунал и бежать… Я рассказала, как ты заболел ишемической болезнью, И мы не бежали, а ушли лечить тебя в старообрядческие поселения. Сообщить не смогли, потому что военный комиссар и губчека были против тебя… Завидовали…

— Зачем же ты лгала?

— Разве это ложь? Все было так!

— Ты забыла, Юля. — Андрей сдирал с себя шкуру. — Мы ушли, когда узнали о расстреле в монастыре.

Она вдруг отпрянула, услышав свое старое имя, заслонилась рукой.

— Почему?.. Почему ты зовешь меня так?

— Как?

— Ты назвал меня… А меня зовут Любовь! Любушка!

— Прости, я оговорился, — смутился Андрей.

— Нет, ты не оговорился, — испуганно проговорила она. — Ты же тринадцать лет не оговаривался… Меня зовут Любовь!

— Я помню, знаю, — выдавил он. — И все-таки, ты лгала…

Любушка заплакала, но тут же высохли слезы.

— Да, да… Я солгала ему. Помню, мы ушли сами… Но ведь есть ложь во спасение? А он разве не лгал нам? Разве он не виноват в том, что сейчас происходит с народом? И с нами?! По его воле мы оказались здесь. Он тебя заставил судить. И потому ты сам оказался под судом. Кто же еще должен был отвести беду?

— Если бы ты ему так сказала, — пожалел Андрей. — Такими же словами… А ты мне говоришь.

— Я очень хорошо знаю его характер, — возразила она. — Шиловский не терпит обвинений. А мне надо было спасать тебя!

— И все-таки зря, — выдохнул Андрей. — Теперь нам станет еще труднее. Надо готовиться… Пойми, Любушка, судьбу не обмануть и не изменить. Можно у нее выиграть, но потом она возьмет свое. И берет… Саша, брат мой, еще в восемнадцатом понял: надо жить во искупление. И стал жить… Теперь и мой черед, Люба. Я не ушел от этого пути, и не уйду. Жизнь во искупление.

— Андрей, а ведь ты эгоист! — с болью в голосе сказала она. — Ты думаешь о себе, о своей жизни. Тебя волнуют только твои чувства. А ты о нас подумал? О детях? Обо мне? О чем мы думаем? Что мы чувствуем, подумал?"

"— Только об этом и думаю, — подтвердил он. — О детях и о тебе… И потому мне надо жить как брат заповедал! Мы с тобой пожили. В покое, в тишине. Нам целых тринадцать лет никто не мешал. Мы с тобой нарожали детей, и я стал бояться смерти… Кончился отпуск, Любушка.