Крамола. Книга 2

Кому доводилось бывать неподалеку от засеки, рассказывали потом, будто на человека нападает необъяснимая жуть, слабнут ноги, трясутся руки и душа самого безбожного просит молитвы. Кто же был способен преодолеть этот страх и забраться на верх древесного вала, говорили, что за ним ходят люди-призраки и в тихую погоду слышны их веселые голоса, песни, звон кос под молотком-отбойником, детский плач и конское ржание.

Время, как мох лесную землю, затягивало проклятое место сказками и легендами. Можно было бы порасспросить очевидцев, что там на самом деле произошло, и снять проклятие, как снимают паутину из углов заброшенного жилища, но дело в том, что нигде по всему Есаульскому уезду никто больше не встречал ни одного жителя этих двух сел. Поэтому названия их были стерты с карт, чтобы не цеплялся глаз и не путалась мысль.

Дорога в Березино постепенно заросла.

И началось его Великое Забвение.

13. В год 1961…

Город Есаульск погибал…

Умирал он медленно, без болезненной лихорадки и суеты, как старик, давно осознавший свою смерть и готовый, к ней душой и сердцем. Умирал, хотя летами был не стар и находился в самом расцвете — всего-то чуть перевалило за триста. Говорят, и ворон может прожить столько. А что городу птичий век?

Жизнь еще теплилась, пока он жил старым «жиром». Когда-то душой и умом города были люди, называемые гражданами. Они строили его, украшали и наполняли чувственным содержанием — оно-то и было главным богатством купеческого и промышленного городка. Но вот не стало купцов, промышленников и кустарей и сразу же не стало граждан. Оставшихся людей назвали рабочими, служащими, а точнее — населением, душой сделали судоремонтный завод — с этого момента и лег он на смертный одр."

"Основанный когда-то именитыми гражданами судоремонтный завод строил белые богатые пароходы и распускал их по многим сибирским рекам, словно лебединую стаю. После революционных потрясений и многократных штурмов в гражданскую завод захирел и мог только ремонтировать старые колесники. Будь живыми граждане, может, и подняли бы его, но вдохнуть новую жизнь оказалось некому, и скоро судоремонтный начал клепать небольшие тупоносые катера и лесовозные баржи. А в последние годы и вовсе опустился, спуская со стапелей понтоны для мостов, бензиновые бочки и железные сейфы для денег и документов. Столетние станки и оборудование настолько износились, что в есаульских домах мелко дрожали стекла в окнах, когда завод начинал работу. А начинал ее и заканчивал по гудку, трижды в день оглашающему все пространство над городом. По первому гудку население Есаульска обязано было проснуться и встать, а по второму перешагнуть порог проходной. Промежуток между ними был невелик, но точно рассчитан.