Крамола. Книга 2

Поскольку вы трибуналец, надо больше сокамерников бояться. Иначе не уцелеть.

— Спасибо, — проронил Андрей, справившись с замешательством. — Считаете, меня посадят?

— Безусловно, — решительно сказал Бездольный. — Не сразу, конечно. Вы сейчас играете роль милосердного и справедливого судьи. А вам давали другую, карателя. Иначе как бы вы в аппарат-то попали?.. Кто не играет образ своего героя, того режиссер изымает из спектакля.

— Я не играю, — сдерживаясь, проговорил Андрей. — И не прикидываюсь сумасшедшим.

— Вы напрасно обижаетесь, — миролюбиво заметил он. — Каждому дадена своя роль. Даже вашему вождю. Хотя я уважаю его как человека. Вот и на вас смотрю. Интеллигентный человек, и ничего звериного в облике. Говорили, в шрамах весь. Тут всего один.

«Славу ты себе зробив, — издевательски насмехался Недоливко. — Люди кажут, звирь…»

Андрея передернуло: опять ковыряли коросту…

— А что я под дурака тут — уж простите, — покаялся Бездольный. — От вас же спасаюсь. Натурально играю, особенно когда бьют.

— Сами-то знаете, в чем виноваты?

— Как же, знаю. Вина моя в том, что вступил в партию эсеров и приближал эту революцию.

— Против не выступали?

— Не успел, — с сожалением признался он. — В ЧК попал, в Орловской губернии.

— Хорошо, — Андрей положил перед ним лист бумаги. — Напишите об этом — и свободны.

— Вы меня отпускаете? — подозрительно спросил он.

— Бездольному — доля, вольному — воля…

Он встал, походил по кабинету, стуча голыми пятками, поклонился Андрею.

— Благодарствуйте, барин. За милосердие ваше да за волю. Только увольте, ничего писать не стану. И воли такой не желаю. Меня уже раз отпускали — довольно. Ваш вождь освобождал. Лично. В Сибири посоветовал скрыться. И посидеть тихо, пока буря не уляжется. Да от вас скроешься, как же.

— Какую же вам еще волю надо? — угрюмо спросил Андрей.

— Напишите мне свидетельство, что я ненормальный, сумасшедший, — попросил он. — И печать свою приложите.

— Я же не врач…

— Вы — трибунал! Власть, а власть выше всякого врача.

Андрей сел за стол, взял ручку, но писать помедлил.

— Напишу… Но как же вы жить будете? Вам же все время придется играть. Неужели, чтобы уцелеть, надо всю жизнь изображать дурака?

— Вы ничего не смыслите, — решительно заявил Бездольный. — Самый свободный человек нынче в России — дурак. Безумец. Вот я и пойду дураком по земле. И стану говорить, что думаю. А удастся — и писать. А как еще? Если знаете как — скажите?"

"Андрей склонился, придвинувшись к лампе, и стал писать свидетельство под диктовку Бездольного. Расписался, приложил печать. Бездольный взял бумагу, помахал ею в воздухе, подсушивая густые чернила, затем аккуратно сложил вчетверо и спрятал под рубаху.

И вовремя успел: в кабинет вошел начальник чрезвычайки.