Краденое счастье

Единственная зацепка кроме злополучных новогодних гирлянд, которую удалось найти криминалистам после того, как они фактически просеяли землю из захоронения, – дешевенький кустарный браслет из ракушек с надписью «Ялта-92». В части идентификации тела это ничего не давало, но позволяло думать, что хотя бы одна из жертв погибла не раньше девяносто второго года. Но то, что браслет был обнаружен на самом дне захоронения, давало основания предполагать, что он принадлежал первой жертве, а не последней.

Зиганшин вздохнул. Косу Фриде он дорисовал и даже украсил ее небольшим бантиком, но на листе оставалось еще порядочно места, и он приступил к изображению шали, подбирая самые дерзкие сочетания цветов."

"Итак, что мы имеем? Три убийства женщин, совершенных в период с девяносто второго до, самое позднее, две тысячи десятого года. Эксперты проведут еще ряд уточняющих анализов, но посмертные изменения тела зависят от такого количества разных факторов, что судить о давности захоронения можно только ориентировочно. Кстати, найденный браслет совсем не значит, что первая смерть произошла именно в девяносто втором году. Возможно, поездка в Ялту так много значила для женщины, что она носила этот сувенир несколько лет…

Леша Кныш пробовал сопротивляться, кричал, что еще неизвестно, может быть, эти женщины умерли естественной смертью, и пусть эксперты сначала докажут, что это не так, а гирлянды вообще ничего не значат, но Зиганшин украдкой показал ему кулак, и друг угомонился, прошипев: «Дело шьешь, начальник!»

Для убедительности следователь вспомнил казус женщины из Линдоу, когда работники компании по добыче торфа нашли череп, и полиция арестовала местного жителя, который признался в убийстве жены и сокрытии ее трупа, а потом британские ученые выяснили, что голова принадлежала женщине, скончавшейся в первом или втором веке нашей эры.

«Ага, – согласился Зиганшин, – и на браслете имеется в виду Ялта девяносто два до нашей эры. Как я сразу-то не догадался!»

К сожалению, страшная находка ничего не изменила в представлении Леши о виновности Михайловского. Флешка есть, следы потерпевших в его машине есть, алиби нет – слишком весомые аргументы, чтобы их могли перевесить какие-то археологические находки. Правда, пофигизм Кныша, как все на свете, имел оборотную сторону: Леша не стал задаваться вопросами, с чего бы вдруг Николаю разрывать собственный сарай и исчезать и почему соседи, не застав Реутова дома, стали совать нос во все углы? Почему просто не ушли восвояси, когда он не отозвался?

Будь Мстислав Юрьевич следователем, обязательно зацепился бы за столь явные несообразности… Но Леша, к счастью, совсем другой человек.

Зиганшин начал прорисовывать бахрому у шали.

Итак, две серии убийств.