Краденое счастье 2. Заключительная

Черт, кто еще в наше время умеет смущаться, а он взгляд опустил на ее грудь, свободно колыхающуюся под хлопковой тканью с каким-то детским принтом с единорогами. Бл****, его вставляет от них похлеще, чем от крутого нижнего белья в кружевах и даже одежды горничной. Чертовые единороги расположились прямо над вершинками груди. Он бы заплатил пол-ляма за то, чтоб увидеть ее грудь обнажённой, и еще столько же, чтобы сдавить ее ладонями.

— Я проголодалась. Сейчас сделаю тост и уйду. Простите, что вышла на кухню. В правилах сказано…

— Тебя никто не прогоняет, — присел на краешек стола и засмотрелся на белую полоску от молока над ее верхней губой. Показал пальцем.

— Вытри, ты испачкалась в молоке.

Она не вытерла, а облизала своим розовым язычком, и член в штанах не просто дернулся, он встал с такой скоростью, что казалось штаны затрещат по швам.

— Где? Здесь?

— Да, здесь.

— Хотите, я и вам что-то приготовлю? Чай? Тост? Яичницу? Вы, наверное, проголодались?

А почему бы и нет. Он дьявольски голоден, при чем во всех смыслах. Просто зверски. Так и бы и сожрал… Ее. Вместе с этими проклятыми единорогами.

— Хочу, — получилось сдавленно и хрипло.

— Чего хотите?

Ее! Он адски хотел ее! Навязчиво и сильно.

Но вместо этого кивнул на молоко.

— Омлет и чай, пожалуйста.

Улыбнулась, и уже в который раз застыл, не в силах оторвать взгляд от ее лица. Пока она готовила, Альварес смотрел на ее упругую задницу под короткими шортами, на хрупкую спину, на плечи, на руки. На всю нее. Идеальная. Так разве бывает?

— Ах, черт!

Вскрикнула, и он сам не понял, как оказался позади нее.

— Что такое?

— Обожглась.

Повернулась, дует на свой указательный палец с коротким ноготком, и его ведёт, он пьянеет, теряя над собой контроль, когда пухлые губы вытягиваются в трубочку. Перехватил ее руку за запястье.

— Где обожглась?

— Здесь, — голос стал прерывистым. Медленно потянул руку к своим губам, не сводя с нее горящего страстью взгляда. Поцеловал палец, сначала подушечку, потом вдоль фаланг, вниз к тыльной стороне ладони, и опьянел окончательно. Пальцы Нины пахли молоком и ванилью, а кожа шелковистая и нежная, как у ребенка.

— А сейчас? Болит? — пожирая взглядом нежное разрумянившееся лицо.

— Немного, — синие глаза подернулись поволокой, она смотрит на губы. Рывком привлек к себе, сминая за талию, сатанея от понимания, что под этой пижамой она голая. От умопомрачительного тела его отделяет какая-то майка. Жадно схватил ее за шею, притягивая ближе к себе, чтобы погружаться глубже в ее взгляд, чтобы начать трястись от того, что увидел в ее зрачках. Какую-то смесь дикого желания и отчаяния. Словно полоснула его по натянутым нервам этим своим взглядом. На него никто вот так не смотрел, никто кроме…"

"Арманд наклонился и коснулся губами ее губ.