Багровые ковыли

И летели бриллианты в одну коробку, изумруды – в другую, а золотая ветвь, ставшая просто куском металла, полетела туда же, куда незадолго до этого упал опустошенный браслетик, – в общую золотую кучу. Миг – и место на столе, где только что еще сияла редкая брошь, опустело. Осталась лишь бумажка с пометками.

Яков Савельевич привычно нагнулся и на ощупь вытащил из мешка новую вещь – витое колечко с довольно крупным, тонкой огранки рубином, сработанное, видимо, не первоклассным, но хорошо понимающим материал и стиль мастером. В некоторой грубоватости манеры обработки золота и в огранке камня чувствовалась старина: конец восемнадцатого века. Бабушкино колечко. Ювелир принялся извлекать рубин.

Иван Платонович наконец пришел в себя.

– Что вы делаете! – закричал он. – Вы же, сказали мне, первоклассный ювелир! Вы уничтожаете творения мастеров! Вы обесцениваете их в пять, нет, в сотни раз! Вы хоть понимаете это?

Настала очередь изумиться Шелехесу. Его черные тонкие брови поползли вверх, образуя два треугольничка.

– Да вот хотя бы это колечко, простенькое! – продолжал Старцев. – Оно же неоценимо из-за старой работы. Оно аукционное! Разбросав отдельно камень и золото, вы все превращаете в простой материал. Исчезает элемент искусства – самое, может быть, драгоценное. Уничтожаются эпоха, время!

Яков Савельевич Шелехес перевел взгляд на управляющего, ожидая начальственных разъяснений. Но Левицкий промолчал, лишь вздохнул и развел руками. Треугольнички бровей у ювелира стали еще острее, как у клоуна на арене цирка, лицо исказилось гримасой. Казалось, из его глаз вот-вот брызнут слезы.

– Товарищ комиссар издевается? – спросил наконец Шелехес, заставив брови вернуться на место. – Товарищ комиссар не понимает, что значит для мастера уничтожать настоящие произведения искусства? Товарищ комиссар не видит моего состояния?

Пожамчи, отложив в сторону свою работу, с испугом смотрел на своего товарища.

– Разве я могу спать с тех пор, как пришел сюда? – продолжал Яков Савельевич. – И разве я пришел сюда по своей собственной воле? Разве, после того как разгромили мой магазин, меня не привели сюда под страхом ареста семьи? Или вы думаете, что я не знаю этой броши? Я знаю ее так же хорошо, как знал Карла Вигстрема, ее автора, который трудился над нею едва ли не полгода. Ей цены нет, этой броши! Всю ночь она будет стоять перед моими больными глазами и выжимать из них слезы, а Луиза будет спрашивать меня: ну что ты плачешь, Яша? Плюнь! Ты же получаешь теперь хороший паек, у тебя работы на много лет вперед! Ты теперь хоть спокоен за семью!..

И, уткнувшись в стол, положив лоб на скрещенные руки, Шелехес вдруг беззвучно зарыдал, заставляя трястись, как в ознобе, все блестящие инструменты, что лежали на столе.