Корсар

Года через два-три у нее будет достаточно денег, чтобы к ней посватался человек вашего круга.

— А если?… — начала она и запнулась, наверное, чтобы не накликать беду.

— Это вряд ли, но всякое может случиться. Тогда она будет обеспечена до конца жизни, — дал я расширенный ответ, не уточнив, в каком статусе будет Алиса Грей, если родит ребенка.

— Мне надо подумать, — произнесла вдова.

Скорее всего, хочет уточнить информацию обо мне — действительно ли богат?

— Не возражаю, — согласился я. — Но сперва я должен осмотреть твою дочь. Может быть, мне что-то не понравится, и тогда думать тебе не придется. Алиса разденется, и я погляжу на нее со всех сторон. Дотрагиваться не буду. Если мне что-то не понравится, я забуду, что видел. Да никто мне и не поверит. В любом случае эта монета — плата за осмотр — станет твоя.

И я положил на стол золотую монету в пять гиней, которая при нынешнем курсе порченных серебряных денег приравнивалась к ста пятидесяти шиллингам. Это пятимесячная зарплата работяги и, скорее всего, переписчицы. Гинеями монеты называют потому, что делают их из гвинейского золота. На аверсе изображен профиль короля и ниже слоник — герб компании, поставляющей золото, а на реверсе — герб страны. Есть еще монеты в две, одну и пол гинеи.

Взгляд благочестивой вдовы приклеился к золотому кружочку на столе. Наверное, видит так близко впервые. Золотые монеты редко бывают в ходу в ее круге и даже в более высоком, а такого номинала — и подавно. Я специально положил именно ее, а не ту же сумму серебром, которая выглядела бы объемнее, но не так завораживающе. И рухнули остатки нравственности, если они вообще были, а не являлись всего лишь следствием отсутствия достойного предложения. Узкая ручка с аккуратно остриженными ногтями накрыла монету, замерла на ней, после чего судорожно сгребла и зажала в кулаке, напрягшемся так, что косточки побелели.

— Сейчас я поговорю с Алисой, — тихо молвила вдова, вставая.

Дочь была в соседней комнате и подслушивала. Или я не знаю женщин вообще. Разговаривала они шепотом, но не долго. Больше времени заняло раздевание.

Вдова приоткрыла дверь и пригласила меня:

— Заходи.

Комната дочери была еще меньше. В ней помещалась лишь узкая кровать, красиво застеленная, с двумя подушками горкой и сложенной поверх темно-красного шерстяного одеяла одеждой, и высокий комод, о который стукнулась дверь, когда я открыл ее слишком широко. Узкий проход вдоль кровати вел к узкому окну в три стекла, разделенными двумя горизонтальными деревянными планками. Девушка стояла в проходе, но не возле окна, а ближе к двери, свет из него падал только на ее ноги ниже коленей, как бы зажигая огнем редкие светлые волоски на икрах. Ноги стройные, средней длины.