Корона жигана

Но дисциплину знают и приказы выполнять умеют.

С минуту Кравчук молчал, постукивая карандашом по столу да разглядывая молодые, но серьезные лица своих подчиненных, а потом негромко заговорил:

— Сегодня утром я получил депешу… от товарища Дзержинского. Назначен новый начальник уголовного розыска, — как ни всматривался Кравчук, но недоумения на лицах сотрудников не обнаружил. Впрочем, какое им дело, кто займет командирское место. Парни терпеливо тянут свою лямку. Им совершенно нет никакого дела до карьерного роста своего непосредственного начальника. Любое назначение они воспримут как данность. С таким же безразличием они отнесутся к наступившим сумеркам или к моросящему дождю. — Это товарищ Сарычев. Сам он из Питера, боевой, очень грамотный товарищ. В Питере о нем легенды ходят. Думаю, что и здесь он окажется на своем месте.

— Когда он должен прибыть?

Вопрос задал оперуполномоченный Петр Замаров, худощавый, жилистый парень. Замаров — парень любознательный, за его плечами четыре класса гимназии, по существу, он считался едва ли не самым образованным человеком в их команде. Его бы двигать дальше, да мешает соцпроисхождение — из дворян, да еще каких-то древних…

— Со дня на день… Если не завтра, так уж послезавтра — это наверняка. Вопросы еще есть, товарищи?

— А кто будет его заместителем?

Кравчук перевел взгляд. Спрашивал Кондрашов, один из самых опытных оперов. Кравчук постарался сохранить невозмутимость.

— Мне сложно говорить об этом. Но, судя по положению дел, скорее всего заместителем останусь я. — Он посмотрел на часы, давая понять, что время ограничено, и твердо произнес: — А теперь давайте за работу, товарищи.

Хватит на сегодня неприятных вопросов.

— Ане боишься? — неожиданно спросила Елизавета, повернувшись к Фомичу.

В комнате горела свеча, отчего лицо мадам Трегубовой показалось ему зловещим, будто и не с бабой лежал, а под боком у лешачихи грелся. На секунду Фомича пробрал самый настоящий страх. На Хитровке рассказывали, что лет десять назад Елизавета Михайловна держала комнаты для богатеньких постояльцев и порой после обильного ужина многих из них приходилось нести на погост. Так что попробуй разберись, какие черные мысли бродят в ее ухоженной головушке.

— А вдруг Горыныч узнает о том, что ты ко мне стал захаживать?

— А-а, — протянул Фомич, от души отлегло. — Не боюсь! В Чека стены крепкие. А потом он и сам понимание имеет — не может баба без ласки жить. Ведь кто-то ее утешать должен.

Костя Фомич выразительно поглядел на обнаженную Трегубову и довольно прищелкнул языком. Конечно, на лице заметны следы увядания, но вот тело по-прежнему аппетитное, как свежевыпеченная булка.

— Да ну тебя! — прыснула Елизавета Михайловна, махнув ладошкой. — Ты такого наговоришь.