Бумажный занавес, стеклянная корона

У него язык чесался сказать это еще во время разговора с Грегоровичем, но Богдан заболтал его, закрутил, точно уличный фокусник доверчивого зеваку, взмахнул синим плащом, отвлекая внимание, и запорошил глаза своими историями.

Но Олеся-то вот она. И без всякого синего плаща.

– Ваш Бантышев под дулом пистолета все это проделывает? – со всем доступным ему сарказмом осведомился Сергей. – Или все ж таки добровольно?

– Добровольно, – пожала плечами Олеся. – А что это меняет? И для него, и для всех остальных?

Бабкин уставился на нее изумленно. То есть как это – что меняет?

– Так пусть они соскочат, эти ваши страдальцы и работоголики! – предложил он. – Не убиваются в чертовом колесе, а заживут спокойной жизнью.

Олеся с минуту смотрела на него, широко раскрыв глаза, а потом расхохоталась. Смеялась она заливисто и заразительно, так что даже Илюшин улыбнулся. Сергей метнул в него негодующий взгляд.

– Милый ты мой, голубчик ты мой ласковый! – запела Олеся, отсмеявшись и вытирая слезы. – Куда ж они соскочат? В кювет?

– А других вариантов, кроме кювета, нет?

Сергей не на шутку завелся. Да что это они ему рассказывают о тяжкой доле поп-идолов! Нашлись мученики!

Как большинству людей, далеких от творческих профессий, рабочий день какого-нибудь Грегоровича представлялся Сергею так. Богдан просыпается в три часа дня. Долго нежит свое холеное тело в шелковых черных простынях. Лениво играет атласной туфлей с домашним ягуаром. Вечером на лимузине приезжает в Кремлевский концертный зал, красиво выходит на сцену, шевелит губами в микрофон под фонограмму и уходит, осыпанный букетами роз. Вслед ему несутся страстные крики поклонниц. За ним тянется шлейф из воздушных поцелуев. Дома камердинер кормит ягуара. «Ах, Кеша, как я устал!» – тянет Богдан. Массажистка перед сном мнет его тело и щекочет ягуару подбородок на прощанье.

При всей смехотворности эта вульгарная картинка имела сладкий привкус правдоподобия. На нее хотелось польститься – и поверить. Она давала возможность безнаказанно презирать Богдана и ему подобных. Видеть в них картонных дергунчиков, не заслуживающих ни сочувствия, ни жалости, ни уважения. А значит, считать себя лучше. Правильнее. Порядочнее.

То, что четыре пятых жизни того же Грегоровича – это пот, боль и трудовая пахота, Сергей начал понимать только здесь. Нет, он не был дураком. Просто любые вещи, над которыми не задумываешься, непроизвольно упрощаются до черно-белой схемы, плоской, как лист. Объем и структуру они обретают лишь тогда, когда даешь себе труд вглядеться пристальнее. Но мало кто вглядывается. Чем проще мир, тем легче определить в нем свое место и успокоиться.

– Вот послушай, – предложила Олеся. – Как тебе такой расклад? У Пьера Лемана в штате человек пятьдесят.