Корона скифа

Я смалодушничал, я ведь не злодей по натуре, ты же знаешь. Я просто очень прочно привязал Гвоздя к дереву и сказал ему, что вверяю его воле божией…

Шершпинский вздохнул:

— Десять лет прошло, я думал, что Гвоздь тогда там умер. И вот мне прислали в трех судках, всё, что осталось от Кляки. Он ведь тоже здесь обосновался. Бани держал. Раздобрел, семьей обзавелся. Добропорядочный такой христианин. Ты спросишь, что мне прислали?

— Да! Но какие! Не буду уточнять, ты ясновидящая, скажу только, что всё это было зажаренным, горячим и в трех фарфоровых судках. Страшно?

— Мне? Ни капельки. Это тебе, да, страшно. Принеси судки.

— Может, не стоит? Уже всё остыло. Я хотел вообще всё выбросить на помойку.

— Хорошо, что не выбросил. Пусть принесут судки… — очень серьезно попросила Полина.

Дворецкий вновь принес злополучный фарфор и зачем-то железную корзину с остывшими уже углями.

— В этой корзине было доставлено… — пояснил Шершпинский.

— Оставьте меня одну!

— Ты что, есть это станешь? — невольно спросил Шершпинский.

— Ну, значит, как ни румянься, всё равно я похожа на ведьму, — невесело проговорила Полина, — вот даже ты про меня такое подумал…

— Нет, ты хорошая, но ты же занимаешься колдовством…

Прошло с полчаса, Шершпинский расхаживал по зале, нервно курил, слышал, что Полина звякает посудой. Подзывал дворецкого, спрашивал — не видно ли возле дома подозрительных.

— Мороз велик, ваше благородие, — ответствовал дворецкий, Экипажи и то не

Но вот Полина приоткрыла дверь, позвала Романа, сама тотчас вернулась в кресло. Не хотела лишний раз стоять рядом с Ромчиком. Рост её ушел в горбы, а Ромчик высок, неприятно ему быть рядом с карлицей.

Полина прищурила глаза в дивных ресницах, брови её соболиные были нахмурены, лицо было бы красивым, если бы не печать страданий — морщины:

— План Петербурха у тебя есть?.. Принеси…

Шершпинский отпер ларец, проигравший немецкую песенку, разложил перед Полиной план.

— Сиди и не сопи шибко-то! — сказала Полина и замерла, склонившись над планом. — Так…. здесь нет, здесь нет. Здесь есть, вот здесь! — ткнула она пальцем в план, вот в этом доме, у моста.

— Кто там? Гвоздь? И кто еще? И как ты узнала, что именно в этом доме? Не шутишь ли ты?

Полина смерила его взглядом:

— Если бы я шутила, разве бы зарабатывала я такие деньги? Люди дураки, по-твоему, и платят мне ни за что? За красивые глаза, мне платят что ли? Но они красивыми были лишь в раннем детстве, пока я не узнала мучений.

— Но как это ты делаешь? И каждый ли может этому научиться?

— Даже и не мечтай! Ишь — научиться! Для этого сперва надо стать калекой, как я. Познать всю горечь унижений, всю боль от любопытных, то жалостливых, то брезгливых взглядов.