Извращенное королевство

Но не в диснеевском смысле слова. Его тьма говорит со мной на таком уровне, который до смерти пугает.

Так что да, почему бы и не разыграть последнюю карту. А что? Девушке следует быть осторожной.

– Ты сказал, что потом отвезешь меня домой. – Я вцепляюсь в юбку. – Это «потом» уже наступило.

– К черту. – Он хватает меня за руку. По спине пробегает разряд тока.

Нет, только не это.

Ему нужно прекратить ко мне прикасаться.

Не успела я убрать его руку, как он кладет мою ладонь себе на грудь. Мои глаза расширяются от его сильного сердцебиения. Я все время забываю, каким бешеным оно может быть у Эйдена.

Как грозы.

Пугающие до смерти, но и делающие тебя живой.

Настолько живой.

– Ты должна мне еще с далекого прошлого, Эльза.

Сердце снова трепещет, но уже по-другому. На этот раз болезненно и разрушительно. Я смотрю на свое колено.

– Эт-то была моя мать, а не я.

– Она мертва. А ты жива. – Он наклоняет голову. – Я возьму, что мне полагается.

– Это удар ниже пояса, подлец, – бормочу я, тяжело дыша.

Он знает, что я чувствую свою вину за содеянное мамой, но подобно первоклассным социопатам, использует это против меня.

Эйден пожимает плечами.

– Я сделаю все, чтобы заполучить тебя. Мне сносит крышу, когда дело касается тебя, Эльза.

– Эйден…

– У меня шрам на лодыжке из-за того, что она приковала меня тяжелыми цепями. Шрамы на спине из-за того, что она била меня хлыстом снова и снова до потери сознания. Не думаю, что она останавливалась, даже когда я безжизненно валялся на полу.

– Эйден! Прекрати.

Но он этого не делает. С каждым словом он все сильнее и глубже загоняет мне осколки под кожу.

– Она не давала мне есть и почти не поила водой. Мне приходилось ходить в туалет буквально там же, где я спал. Она обращалась со мной хуже, чем с собакой, а самое смешное, что она никогда меня толком не видела. Она видела вместо меня кого-то другого. Когда я наконец-то оказался дома, единственного человека, который мог бы мне помочь, не стало.

Слезы ручьем бегут по щекам, когда он заканчивает. Губы дрожат, а челюсть болит от желания сдержать всхлипывания.

Эйден говорит так беспечно, что это пугает даже больше, чем если бы он произносил это эмоционально. Теперь я вижу, почему он не уделяет большого внимания чувствам. Они были стерты из него давным-давно.

Они были высечены хлыстом, заморены голодом и сожжены.

– Ты знаешь, каково это, когда тебя бьют хлыстом, пока не лопается кожа? Пока кровь не начнет стекать на землю? – Его челюсть напрягается, совсем немного, а потом снова становится обычной. – Это было чертовски больно, особенно для восьмилетнего мальчишки, который не знал настоящей боли.

На языке вертится слово «хватит», но я сглатываю.

Эйден пережил эти ужасы, и слушать – меньшее, что я могу для него сделать.