Красный, белый и королевский синий

Алекс сидит, долго пытаясь переварить услышанное, и в итоге говорит хриплым голосом:

– Я никогда… Я никогда не переживал ничего подобного. Но я всегда ощущал это в нем. Это часть его, которая была для меня… непостижимой. – Он переводит дыхание. – Но дело в том, что прыжки с утеса – это в моем стиле. Это мой выбор. Я люблю его, несмотря ни на что, именно за все это. Осознанно. Я люблю его осознанно.

Би мягко улыбается.

– Тогда у вас все будет хорошо."

"Где-то около четырех утра Алекс забирается в кровать и ложится позади Генри. Это все тот же Генри, чьи позвонки торчали из спины мягкими бугорками, кто пережил самое страшное событие в своей жизни, за которым последовало еще одно, но все еще остается живым. Алекс тянется рукой и дотрагивается до края лопатки Генри там, где простыня соскользнула с него и где его легкие упорно продолжают втягивать в себя живительный воздух. Парень, шесть футов ростом, свернувшийся калачиком вокруг сжавшихся ребер и непокорного сердца. Он осторожно прижимается грудью к спине Генри. Алекс на своем месте.

– Это дурачество, Генри, – произносит Филипп. – Ты слишком юн, чтобы это понять.

В ушах у Алекса звенит.

Они сидят в кухне Генри, поедая булочки, и читают записку от Би, в которой та пишет, что уходит на встречу с Кэтрин. А потом вдруг в дверь врывается Филипп в костюме набекрень, с нечесаными волосами и принимается кричать на Генри за то, что у того хватило наглости нарушить запрет на какие бы то ни было связи, привести Алекса сюда, пока за дворцом следят, и продолжать ставить семью в такое унизительное положение.

В настоящий момент Алекс думает о том, чтобы сломать ему нос кофейником.

– Мне двадцать три, Филипп, – говорит Генри, заметно стараясь сохранять спокойствие в голосе. – Мама была чуть старше, когда познакомилась с отцом.

– Да, и ты считаешь, что это было мудрым решением? – злобно спрашивает Филипп. – Выйти замуж за человека, который провел половину нашего детства, снимаясь в кино, который никогда не служил своей стране, который заболел и бросил нас и маму…

– Не смей, Филипп, – отвечает Генри. – Клянусь Богом, лишь из-за того, что твоя одержимость семейным наследием не производила на него никакого впечатления…

– Ты не знаешь ни хрена о том, что значит наследие, если способен позволить произойти чему-то подобному! – рявкает Филипп. – Единственное, что тебе остается сейчас, – зарыть поглубже все это в надежде, что каким-то образом люди поверят в то, что всего этого не было. Это твой долг, Генри. Это меньшее, что ты можешь сделать.

– Прости, – отвечает Генри несчастным голосом, в котором все же слышится горькое неповиновение. – Прости, что настоящий я – такое разочарование для вас.