Белая королева

В моей шкатулке с драгоценностями по-прежнему хранился потемневший медальон, а в нем — крошечный обрывок последнего отцовского письма, на котором я собственной кровью вывела имена: Ричард Невилл, граф Уорик, и Георг Йорк, герцог Кларенс. Нет, я ничего не забыла, и когда-нибудь они это поймут!

Уорик продолжал оставаться для всех загадкой, это действительно был самый могущественный человек в королевстве после самого короля. Он принимал чествования и подарки с ледяным достоинством, как человек, которому все обязаны. А вот соучастник его преступления, Георг Кларенс, напоминал, скорее, щенка гончей, который все время прыгает и виляет хвостом. Изабелла, его жена, предпочитала сидеть среди моих фрейлин и общалась в основном с моими сестрами и невесткой Елизаветой. Я не могла сдержать улыбки, замечая, как она отворачивается, не желая видеть выкрутасы своего супруга, когда тот танцует с другими дамами, как она вздрагивает, когда он во все горло выкрикивает тосты в честь короля. Белокурый круглолицый Георг всегда был любимцем Йорков; во время этих рождественских праздников он вел себя по отношению к старшему брату так, словно не только на этот раз прощен, но и впредь всегда и за все будет получать прощение. Безусловно, Георг был самым испорченным, самым избалованным ребенком в этом семействе и, судя по всему, сам верил, что ни на что плохое попросту не способен."

"Младшему из братьев, Ричарду, герцогу Глостеру, уже исполнилось семнадцать; к этому хрупкому юноше довольно привлекательной наружности все относились как к ребенку, но ничьим любимцем он, пожалуй, никогда не был. Он единственный из братьев был похож на отца: такой же темноволосый, хрупкий, тонкокостный — точно тот ребенок, какого эльфы оставляют родителям взамен похищенного сына,[21] — и этим сильно отличался от остальных своих сородичей, широкоплечих, крепких, светловолосых и красивых. Ричард был благочестив и задумчив; большую часть времени он проводил дома, в своем огромном замке на севере Англии, где жил жизнью, полной всевозможных обязанностей и сурового служения людям. Ричард находил неуместным праздничное сверкание нашего двора, и ему, безусловно, казалось, что для этого пира мы разукрасили себя, точно какие-то язычники. А на меня, клянусь, он посматривал так, словно я — дракон, алчно распростершийся над грудой сокровищ, а не прелестная русалка в серебристой воде. Правда, я замечала, что в этих его взглядах немало смешанной с ужасом страсти. Но все-таки Ричард был совсем еще ребенком и женщин откровенно побаивался, поскольку не понимал их. Рядом с ним мои сыновья, Томас и Ричард Грей, которые были лишь немногим его моложе, выглядели юношами, пожалуй, даже более взрослыми, очень веселыми и вполне светскими.