Король медвежатников

Худшего расклада невозможно было даже представить.

Старик замер, опасаясь пошевелиться. Он молча смежил веки, надеясь, что все это ему привиделось. Вот сейчас он откроет глаза и увидит вместо «богадельни» какую-нибудь другую карту. Но нет, все четыре масти были разложены на столе роковым веером и буквально вопили о неизбежной трагедии.

Существовал способ избавиться от неминуемого потрясения… Но для этого следовало сжечь карты, что означало бросить вызов мистическим силам и, значит, накликать беду на собственную голову. Старый Экзиль лишь усмехнулся. Он прожил немало лет и к грядущему небытию относился без надлежащего трепета, точно к стоптанной обуви, отжившей свой век.

Собрав карты в кучу, он швырнул их в полыхающую печь. Поначалу плотная бумага не желала гореть. Засаленные уголки всего лишь слабо тлели, испуская ядовитый темно-серый дым, вместе с которым в трубу уходила и колдовская сила. А потом карты вспыхнули все разом, стрельнув вверх бледно-голубоватым пламенем.

А когда бумага вся прогорела, старик зло пошуровал в печи кочергой. Остался один лишь тлен да злые угольки, сверкавшие красным цветом.

Старик не сразу сообразил, что это была карта. Перепачканная, с обугленными краями, она лежала рубашкой вверх. Это была судьба! И прочитать ее дано не каждому. Осторожно, будто опасаясь обжечься, он перевернул ее и тут же скривился, — на него, хитро смеясь, с прищуром взирал «дьявол».

Еще с утра глашатаи разбежались по Парижу и, заглядывая в каждый двор, извещали о предстоящем суде инквизиции. В обед, ближе к назначенному времени, перед Нотр-Дам стал собираться праздный люд. Монахи свозили на площадь дрова и укладывали их в аккуратные поленницы. Плотники на самой вершине строения соорудили помост, на котором укрепили два огромных креста. А когда приготовления были завершены, стража вывела на площадь двух человек — мужчину и женщину.

— Дорогу! Дорогу! — выкрикивал стражник, шедший немного впереди, и для пущей убедительности размахивал по сторонам копьем, отвоевывая у толпы пространство для процессии.

В женщине не сразу можно было узнать хохотунью Луизу. Страшно осунувшаяся и почерневшая, она напоминала мумию. Плох был и Марсель. Его черная шевелюра выцвела едва ли не добела, а просторная рубаха висела на нем лоскутами, и через прорехи проглядывало худое тело.

Собравшийся люд напряженно загудел. У помоста Марсель приостановился, но стражник, шедший позади, подтолкнул его в спину копьем.

Место для епископа было сколочено сбоку. Опасаясь солнечного жара, он распорядился сделать длинный козырек и теперь прятал глаза от любопытных взоров. В высокой митре и в фиолетовой сутане Эде де Сюлли выглядел торжественным, как во время воскресной проповеди.