Контуженый (СИ)

Остается решить загадку: если Златы нет в городе, кто подкинул фотографию?

Она же проводница, была на станции утром проездом! Забежала, опустила снимок в почтовый ящик — и на поезд. Или попросила кого-то.

Объяснение кажется разумным. Вечером Злата вернется из рейса и сразу встретится со мной. Поэтому и выбрала место рядом с вокзалом.

«В нашем месте» — это старый паровоз, тайное убежище нашей троицы. Оттуда исчезли деньги. Злата хочет объясниться. Она не виновата. Что-то произошло помимо ее воли. А если говорить о вине, то это я виноват перед ней. В той же паровозной будке я накинулся на нее, как животное. Об этом вспоминать и стыдно, и больно.

Под гнетом грустных мыслей я бреду в наш двор. Но верю в лучшее.

Налетает Маша. В глазах восторг, в голосе радость:

— Наконец-то вернулся!

Последнее слово я слышу по-своему — вернулась.

Маша меняется в лице:

— У Златы и спрашивай!

Она отворачивается и уходит.

Я расстроен. Расстроен тем, что до вечера ждать очень долго. Время тянется особенно нудно, когда хочешь его ускорить.

Дома заваливаюсь на диван. Нахожу в телефоне еще один рассказ, который написал Чех, не успевший стать новым Чеховым.

Антон Павлович назвал свой рассказ «Первый трехсотый». Подзаголовок с намеком — «Донбасские рассказы». Круто! Это уже отсылка к самому Льву Николаевичу с его боевыми «Севастопольскими рассказами».

По названию я догадываюсь, о чем пойдет речь. Начинаю читать.

«Может, молитвы наши действовали или просто везло — тьфу, тьфу, тьфу! — первый «трехсотый» в нашем минометном расчете случился через два месяца.

Тут надо объяснить дорогому читателю военный сленг. Груз 200 — это безвозвратная потеря, гибель бойца. Так повелось с Афганистана. Говорят, приказ был за номером 200 о порядке транспортировки погибших, а может, номер формуляра, прилагаемого к цинковому ящику. Так или иначе, термин прижился. О смерти товарищей проще докладывать безликими цифрами.

«Трехсотый» — это раненый, которого нужно транспортировать к врачам. А на нашей донбасской войне появились и «пятисотые». Если 200 — самое страшное, то 500 — самое позорное. Так называют отказников, бегущих с линии фронта. Из-за их трусости потери 200 и 300 увеличиваются».

Я подавляю зевок, откладываю телефон. Мне не нужно разжевывать, что и как на войне называется. А Чеху спасибо — воскресил еще один уголок отшибленной памяти.

…В тот день осколками изрешетило наш УАЗ «буханку», к которому мы цепляли миномет на колесном ходу. Механик пробует чинить. По жестам и кислому выражению лица вижу — бесполезно.

Словесный вердикт не оставляет сомнений:

— Кирдык нашему вездеходу, Кит. Нужен новый.

Докладываю о проблеме по рации командиру батареи Тарантино.

«Выкручивайся сам!» — звучит команда.

Моя досада длится недолго.