Контролер

Предыдущие сто двадцать закончились одинаково: наваливалась работа и забирала все время и силы без остатка.

Орлиным взором оглядел раскинувшийся в низине дачный поселок и полез в карман за сигаретами. Чертыхнулся и одернул руку, новая жизнь предполагала ограничение в куреве, не больше пачки в сутки. Пнул обутой в резиновый сапог ногой ветку и, подняв воротник куртки, остался стоять, где стоял.

— Привет, Витальевич, — негромко сказал он, не оборачиваясь.

— Здорово, — тот подошел и встал рядом.

Минуту-другую постояли молча. Юрий, он же, Витальевич, он же, Сова, закурил. Генерал плюнул и присоединился.

— Старею, — грустно проговорил подошедший.

— Точно, — согласился собеседник.

— Услышал, как я подбираюсь, а, Михалыч?

— Нет, — рассмеялся тот, — я тебя просто вычислил.

— Значит, все-таки старею, — посмотрел вниз на поселок, — ни фига не Рублевка.

— Не «Никольские озера» и даже не «Золотые пески».

— Бедно живете, ваше превосходительство.

— Пудрю мозги общественности. Видел бы ты мое шале в Куршавеле.

— И замок в Нормандии, — подхватил собеседник.

— И его тоже.

— Богатые люди — особые люди. Ты хоть знаешь, какие хибары у твоих?..

— Все я знаю, Юрка, — генерал поскучнел лицом, бросил сигарету на землю и растер, — вон тот дом, видишь? — и показал рукой. — Справа от него через два двора — мой личный Куршавель и Нормандия в одном флаконе. Семь соток, электробатареи, баня, сортир во дворе. Смотри и завидуй.

— Сейчас зарыдаю.

— Грубый ты, Витальевич.

— Это точно. И ни хера не женственный. Зачем звал, боярин?

— Есть предложение по твоим пацанам.

— Слушаю.

— Вам предлагается…

— Сделка?

— Не перебивай. Хорошо, пусть будет сделка. Они получат на полную катушку, но только по статье триста тридцать уголовно-процессуального кодекса.

— Что за статья?

— Самоуправство, то есть самовольное совершение действий, правомерность которых оспаривается… Черт, дальше не помню.

— Теперь я вспомнил, это наказывается штрафом.

— Верно или, максимум, арестом от трех до шести месяцев…

— Которые они проведут в следственном изоляторе.

— Прекрати, наконец, перебивать!

— Извини.

— В их случае до пяти лет лишения свободы.

— С какой радости?

— С такой, потому что совершено то же деяние, но с применением насилия.

— Хреново.

— Но, — генерал сделал паузу, — в мае ожидается амнистия по случаю годовщины Победы. У твоих мальцов, надеюсь, боевые награды имеются?

— Обязательно.

— Значит, подпадут под нее.

— А если не подпадут?

— Должны.

— Все, что нам должны, давно прощено и забыто. Не пойдет, Михалыч.

— А как пойдет?

— Первая часть триста тридцатой или снятие всех обвинений.

— Наглый ты, — генерал тяжко вздохнул.

— Точно, наглый, — согласился собеседник, — с вами иначе нельзя. Ладно, я пошел.