Штурм Бахмута, позывной «Констебль»

Затем было множество других, включая попытку Грузии выбить нас из Абхазии в 2018-м году. Закончилось для них это не лучшим образом, но осадочек и злость на русских остались. Эта группа допустила ошибку и скопилась в одном месте в пятидесяти метрах от передовой, видимо собираясь атаковать наши позиции. «Горбунок» оперативно навел туда наш миномет и с двух мин положил всех восьмерых. Первая мина разорвалась практически рядом. Часть из них упала и стала перематываться, а двое хаотично забегали. Вторая мина угодила прямо в гущу этой группы и доделала то, что не сделал первая.

У нас, РВ и пятого штурмового отряда была задача двигаться единым фронтом. Мы ждали, когда «Пятерка» выровняет с нами фланг с западной стороны. Десять дней мы ждали и готовились. Как писал Лермонтов в Бородино: «Но тих был наш бивак открытый: / Кто кивер чистил весь избитый, / Кто штык точил, ворча сердито, / Кусая длинный ус». «Пятерка» после того, как наконец-то выбила украинцев с огромной сельскохозбазы, которая находилась посередине поля, уткнулась в мощнейший укреп на окраине Бахмута, который ВСУ сделало из Мариупольского кладбища. Позиции украинцев находились в лесополосах и прямо на его окраинах, посреди могил. Это был один большой укрепленный пункт протяженностью восемьсот метров. Мы без их продвижения не могли продвигаться вперед, чтобы не подставить себя под фланговый удар. «Айболит» прикрывал нас со стороны леса, а ребята на позиции «Крит-6» отбивались от периодических прощупываний наших позиций из западного «частника».

Чем ближе мы приближались к городу, тем сильнее становилось слышно зловещий лязг гусеничной техники по ночам. Основные перемещения происходили в кромешной тьме, и эхо, которое гуляло между домов и усиливалось отражением от них, далеко разносило этот звук клацающих железом гусениц. Город приближался и продолжал гореть. Огня становилось все больше. Артиллерия работала, не переставая, и мирные на камерах «Пегаса» встречались все реже и реже.

Каждый вечер, собираясь в нашей комнате командиров на «Аиде», мы стали больше общаться на разные невоенные темы. Вечер стал временем мира и отвлеченных разговоров. Мы говорили о прошлом, о детстве и школьных годах.

О делах, которыми занимались на гражданке. Я рассказывал о своих путешествиях и работе в Японии, а Володя о своей службе в Сирии. Иногда ребята что-то рассказывали про зону, а я про то, как работал в тюремном проекте психологом. Вечер был временем для себя, если не было ничего экстренного.

— У меня вот в Японии раз был случай, — начал я рассказывать историю, про трудности найти женщину в маленьких японских городах. — Тут, значит, привозят они меня в какой-то самый дальний район. Я и не знал, что такой вообще тут существует. Ну, думаю, сейчас мне кранты.