Конго Реквием

 – Его рукопожатие свидетельствовало, что сила все еще при нем – осталась после соляных рудников Силезии или судоверфей Гданьска. – Заходите.

Он подвинулся, пропуская гостя, потом запер позади него решетку: ни малейшего скрежета металла. На земле ни одного камешка, только крашеное покрытие, как на теннисных кортах. Папаша Одри любил тишину. И чистоту: оказавшись в гостиной, Эрван замешкался, прежде чем сесть, настолько безукоризненно выглядели кресла и диван. Обстановка была славянской: цвета, ткани, мебель – все напоминало интерьер квартиры в каком-нибудь рабочем городке в расцвет профсоюза «Солидарность».

Эрван поблагодарил и выбрал кожаное кресло. Поляк на несколько секунд исчез. На стенах – распятия, портрет Леха Валенсы и папы Иоанна Павла II. Никаких изображений Одри. Свет от лампы с абажуром смешивался со скудными лучами снаружи, чтобы погрузить окружающее в золотистый ореол церковной иконы.

Эрвану становилось все более неловко: он не знал, как сообщить новость отцу, которого он воображал совсем иным.

– Она ведь умерла, да?

Мужчина стоял на пороге гостиной с серебряным подносом в руках – фарфоровые чашки, кофейник и сахарница выглядели на нем как фигурки из хлебного мякиша.

От удивления Эрван снова встал:

– Я… – Он набрал воздуха и сдался. – Вчера вечером, при исполнении служебных обязанностей.

– А каких именно обязанностей?

– Она работала в моей группе, в парижской бригаде уголовного розыска. Она была моей лучшей сотрудницей.

Гигант поставил поднос на низкий столик без малейшего звука. Луч солнца упал на его волосы, образовав серебристый ореол. В голове у Эрвана мелькнуло одно выражение: этот человек был белым вдовцом, как когда-то говорили про русских, что они «белые». Изгнанник, который все потерял, но сохранил благородство.

– Может, все же выпьете кофе? – Сев напротив него, поляк наполнил чашки, не дожидаясь ответа. – Я вам благодарен за то, что вы явились лично сообщить мне известие, но не думайте, что вы обязаны утирать мне слезы.

– В ИСЭ… Я хочу сказать: в Институте судебно-медицинской экспертизы. Это на набережной Рапе, рядом со станцией метро того же названия.

– Я знаю. А моя дочь, какая она сейчас?

Эрван в конце концов снова сел и взял чашку, чтобы занять руки.

– Одри стала жертвой… одного очень жестокого человека. Я…

Он почувствовал, как слова замирают у него на губах. Собеседник степенно глядел на него. Его кожа была очень белой и сухой – прикоснись, и на пальцах останется гипсовая пыль. Морщины на лице образовали причудливые извилины, свиваясь в рисунки, которые казались до странности непостоянными, словно борозды, оставленные на песке.

– Мне нужно будет пойти опознать ее?

– Нет. Мы это уже сделали. Мы… Ну, мы не знали, что у Одри еще есть родные в Париже.