Конец сказки

Всунул пальцы в кору, как в трухлявый пень, крякнул… и вырвал дерево с корнями!

Триста пудов поднял над головой! Ствол, который и не объять было!

Поднял – и стряхнул с него Соловья, как гусеницу с веточки.

Шлепнулся старый полувелет с шестисаженной высоты, застонал от боли. Упал рядом вырванный дуб, землю тряхнул. Не торопясь взял Илья Соловья за шкирку, вскинул в воздух.

– И вправду Святогор с тобою силой поделился?.. – выдохнул тот. – Эх-ма, нашел с кем!..

– Мудрый он был, – ответил богатырь. – И добрый. Не тебе чета, полувелет.

– Да уж куда мне до него… – прокряхтел Соловей. – Что ж, убивай меня теперь… Тогда не добил – теперь уж закончи… Изведи велетов на Руси окончательно…

– Не убью, – тяжко вздохнул Илья. – Слово я давал Святогору – не трогать ваших. Ты хоть и полукровка, но отпущу. Только и ты слово дай, что уйдешь, да больше вредить никому не будешь.

– Что же, даю, – охотно согласился Соловей. – Слово дать – это можно. Только не богатырское оно у меня, а так просто. Не серчай уж на меня, убогого.

Очень медленно разжал Муромец пальцы. Отпустил старого разбойника живым. Закряхтел тот, потирая горло, прищурился единственным глазом и повлекся к речке, к накатывающим на берег волнам.

К Илье тем временем подбежали два отрока – да не порожними, а с грузом. Один почтительно подал запасную сброю – меч булатный, булаву тяжелую, лук с полным тулом стрел. Другой, пыхтя от натуги, волок два железных копья, да еще лошадь за собой вел, такими же копьями груженную. На лошади же висел и огромный деревянный щит, обтянутый кожею.

– Илья Иваныч, уф!.. – сбросил груз паренек. – Насилу сыскали тебя!..

– Благодарствую, молодцы, – склонил голову старик. – Благодарствую. Теперь…

Уши резко заложило. Отошедший уж на полсотни саженей Соловей развернулся и полоснул острым звуком. Так плотно сжал губы, так тоненько засвистел, что мало кто и услышал.

Но уж те, что услышали…

Самого Муромца отбросило. Точно конь лягнул со всей дури. Тут же отшвырнуло и отрока справа – он пролетел по земле и упал со свернутой шеей.

А отроку слева пришлось хуже всех. Он был без кольчуги, в одной полотняной рубахе – и ему просверлило живот. Из глаз хлынула кровь, и совсем юный еще паренек перестал дышать.

Соловей прервался, стал набирать в грудь воздух. Но Илья Муромец уже поднимался, уже выносил из-за спины лук – и не успел полувелет снова свистнуть, как сошла с тетивы стрела.

Она вонзилась точно в глаз. Второй, уцелевший.

Соловей Рахманович зашатался, охнул чуть слышно – и повалился на песок. Лизнула его волна – и отпрянула поалевшей.

– Не я первым слово порушил, – мрачно молвил Муромец.

Он поглядел на отроков. Мертвы оба.