Конец света отменяется

 – Вдруг Мотя в детстве много болел…

– Нельзя, – отрезала Мурка. – Если она так его любит, получается, наша мама, которая по улицам за твоими бойфрендами не гоняется и вместо меня противников на татами не бьет, – нас не любит? Оправдать эту ненормальную тетку – значит осудить нашу маму! И папу заодно!

Кисонька поглядела на сестру с уважением. Мурка вроде прямая, простодушная, а потом как скажет что-нибудь, и понимаешь, что прямота – вовсе не глупость, а имидж такой.

– Но уезжать надо. Все-все, в Бердянск, в Бердянск… – заключила Мурка.

– Да, меня его мамаша тоже напугала, – согласилась Кисонька.

– Меня не она напугала, – решительно мотнула головой Мурка. – Меня пугает, что мы постоянно вокруг агентства светимся! Неплохо бы нам побыть от «Белого гуся» подальше и вообще отдохнуть от детективов, а то вон, от скандальной тетки, как от убийцы, драпаем!

Глава 6

С Понудельника на Вторкик

Раскаленная лава должна течь медленно, будто густое масло, но ярко-оранжевый, дышащий жаром поток катился по склону стремительно, как ручьи вдоль тротуаров после майского ливня. Лава накрывала камни, могучие валуны чернели, начинали дымиться, как края горящей бумаги, и словно таять, растворяясь клубящимся дымом. Кисонька перепрыгивала горящие ручейки, иногда узкие, как лента, иногда широкие, как разложенный диван. Горячая земля жгла босые ноги, казалось, по ним прошлись наждаком. Черный камень истаял прямо под ногой – она едва успела перепрыгнуть на соседний. Но останавливаться нельзя, надо бежать, бежать быстро… Шуба гналась за ней!

Кисонька обернулась. Шуба была громадная, черная и гладкая, ее пошили из крысы, одной-единственной черной крысы – крысиная башка со вставленными вместо глаз стекляшками болталась капюшоном, а по краям рукавов свисали крысиные лапки со скрюченными когтями. Шуба шла через лаву, огненные потоки лизали меховой подол. Между распахнутыми полами царила убийственная чернота. Кисонька знала: если она нагонит, навалится на плечи, застегнется на круглые, черные пуговицы с четырьмя дырочками, пустота поглотит ее. Гладкий мех забьет рот, подавляя крики, закроет глаза, залезет в нос, мешая дышать. И она будет вечно вариться в жарких, душных недрах крысиного меха, растворяясь, как камни, только медленно, очень медленно…

Девочка всхлипнула и побежала вновь. Прыжок, прыжок, с камня на камень! Один оказался гладким и скользким, как лед, Кисонька зашаталась. Поток лавы выбросил гибкое, как у спрута, щупальце, которое вкрадчиво обернулось вокруг щиколотки. Щупальца спутывали колени, обвивали бедра. Кисонька попыталась сорвать эти путы, и те захлестнули запястья. Темная тень упала на нее. Шуба шла прямо по лаве, и рукава ее были широко распахнуты, точно собирались обнять.